Неточные совпадения
Лизаро был еще молодой человек
лет двадцати пяти, брюнет небольшого роста, худой,
с красивым, но крайне изможденным лицом.
Окончив там курс
с правом на штурмана, я около
года прослужил в обществе пароходства и торговли, но затем, женившись на двадцать первом
году на одной очень хорошенькой барышне в Одессе, я бросил морскую службу и поступил бухгалтером в одну частную контору.
Перенесемся и мы вместе
с Николаем Герасимовичем Савиным
года на два назад до описанных нами событий.
Последний был еще молодой человек,
лет тридцати
с небольшим, брюнет, весьма симпатичной наружности.
Вставали все по звонку в пять часов утра. Одновременно
с первым звонком появлялся и электрический свет в камере, конечно, в то время
года, когда в пять часов еще темно.
Это был высокий, худой господин
лет тридцати шести-семи, смуглый брюнет
с довольно правильными чертами и весьма серьезным выражением лица.
Граф де Кадиньян был признан виновным в восемнадцати мошенничествах, а так как, по бельгийским законам, наказание полагается не одно по совокупности, как в России, а за каждое преступление полагается отдельное наказание, то бедный граф был приговорен к восемнадцати наказаниям, по три месяца одиночного заключения каждого, что составит весьма почтенную цифру в четыре
с половиною
года одиночного заключения.
В июне прошлого
года я имел столкновение в Париже
с полицией и, будучи в раздражении, побил полицейского комиссара, за что и был арестован.
«Рассмотрев дело русского подданного Николая Савина, именующего себя маркизом Сансаком де Траверсе и французской гражданки Мадлен де Межен, обвиняемых: первый в проживании под чужим именем и оба в оскорблении на словах и в действии полицейских властей и в неповиновении сим властям, — брюссельский суд исправительной полиции определил: Николая Савина подвергнуть заключению в тюрьме сроком на семь месяцев и штрафу в пятьсот франков, а Мадлен де Межен подвергнуть тюремному заключению на два месяца и штрафу в двести франков, обоих же по отбытии наказания отвезти за границу,
с запрещением возвращения и проживания в пределах Бельгийского королевства в продолжение одного
года.
Муж ее, стоявший все время
с полком в глухой провинции, оставил ей только скромную пенсию и двух дочерей, из которых старшей было около семнадцати
лет, а младшей едва минуло двенадцать.
Еще
с небольшим
год тому назад он жил в подвальном этаже в конце Николаевской улицы, занимая убогую комнату, и вдруг, точно по мановению волшебного жезла, сделался первой гильдии купцом, открыл банкирскую контору на Невском, занимавшую роскошное помещение, и купил себе дом, принадлежавший одному разорившемуся князю, со всей княжеской обстановкой, за полмиллиона чистоганом.
Жена его,
с которой он виделся только один раз, в день свадьбы, жила в Москве, получила от отца своих детей, умершего около пятнадцати
лет тому назад, громадное состояние, которое увеличивала дисконтерством и ростовщичеством.
Года за два до описываемого нами времени Евдокия Смарагдовна умерла, выписав перед смертью своего законного мужа, которого назначила опекуном своих детей, оставив свое состояние, взяв
с него клятву, что он окружит сына и дочь роскошью и довольством.
Последняя надежда, впрочем, была не из прочных, так как ходили слухи, что старик Алхимов сам хочет жениться, а в его
лета была велика вероятность, что появятся еще наследники, да и молодая жена сумеет прибрать к рукам старика-мужа
с его капиталами.
Первое
лето они не приезжали в имение, а следующей весной Хлебников получил письмо от Алфимова, который оставил его в управителях,
с приказом приготовить дом для принятия не только хозяев, но и многочисленных гостей.
— Это необходимо, батюшка!.. Я боюсь ее оставить здесь
летом… В хозяйском доме происходит нечто такое, что заставило меня не пускать ее к подруге детства Надежде Корнильевне… Долго это делать нельзя, это может меня поссорить
с моими хозяевами… Лучше удалить ее.
Заговорили о миссии князя Н.
С. Долгорукова в Болгарию, но затем оказалось, что русский военный агент барон Каульбарс был вызван в Высоко-Литовск, где в сентябре 1886
года имел свое пребывание император Александр III.
Вскоре собралось второе великое собрание, на котором в декабре 1886
года было решено послать к европейским дворам депутацию, изыскать средства к примирению
с Россией и приискать кандидата ча болгарский престол.
— Вот где пришлось нам встретиться после стольких
лет, —
с грустью в голосе начал Николай Герасимович.
— Да, я узнала об этом гораздо позднее. Дело было в том, что мы должны были жить только на доходы
с имения. Отец стал бывать дома еще реже, а когда приезжал, был мрачен и рассеян и скоро уезжал опять. Мать моя
с каждым днем становилась бледнее и плоше. Она старалась скрыть от меня свое горе. Но наконец ей стало не под силу. Она делалась все слабее и слабее. У нее открылась чахотка, и когда мне исполнилось девятнадцать
лет, она умерла, а, умирая, все звала меня, называя всевозможными ласковыми именами.
В
год смерти матери Надежды Корнильевны, когда стало известно, что она
с братом переезжает к отцу в Петербург, Федор Осипович в одно из посещений дома Алфимовых сказал, что он подал прошение о переводе в одну из петербургских больниц.
— Не менее
года, а быть может, и более, —
с чуть заметной улыбкой ответила особа. — Впрочем, это будет зависеть от обстоятельств, от хода болезни, вы сами понимаете…
— Какое мне дело до всего этого… Через тебя же я познакомился
с ним десять
лет тому назад, когда он уже был вдовцом.
— Совершенно справедливо, но слушай дальше… За границей я познакомился
с Николаем Герасимовичем Савиным, который затем наделал столько шуму в Европе и который теперь сидит здесь в доме предварительного заключения. У него в Париже была прекрасная квартира и в кабинете множество портретов. Один из них, красивого молодого человека
лет двадцати, заинтересовал меня и я спросил его кто это?
Последний был молодой человек
лет двадцати семи, шатен,
с выразительным и даже красивым лицом и
с прямо смотревшими на собеседника светлыми, честными глазами.
— На чужой роток не накинешь платок… Про моего покойничка Павла Павловича тоже не весть что говорили. Однако прожила я
с ним двадцать четыре
года душа в душу… Царство ему небесное.
«В ночь на 25 июля 1882
года, — гласил между прочим этот акт, — в селе Серединском, Боровского уезда, Калужской губернии, сгорел деревянный, одноэтажный
с антресолями дом местного землевладельца, состоящего в запасе кавалерии корнета Николая Герасимовича Савина. Дом в это время никем занят не был. Пожар начался на чердаке, так как дом был заперт, и управляющий имением Савина, крестьянин Гамаюнов, высказал предположение, что пожар произошел от поджога, но подозрения ни на кого не заявил.
Летом его было меньше, многие только что вернулись из отпусков и еще не сбросили
с себя расслабляющие впечатления летнего кейфа, да и другие, следуя их примеру, неохотно переходят от сравнительного летнего безделья к серьезной работе.
Начиная
с самого Корнилия Потаповича,
летом почти не занимавшегося в конторе, и до последнего служащего — каждый был проникнут сознанием важности делаемого им дела.
Анна Александровна знала Ивана Корнильевича и не могла допустить мысли, что этот почти мальчик, если не по
летам, то по виду, вежливый, предупредительный, мог быть не только вором, но даже убийцей человека, который к нему относился
с такою сердечностью.
В Петербурге Савин и Мадлен де Межен заняли отделение в «Европейской» гостинице, по странной игре случая то самое, в котором несколько
лет тому назад Николай Герасимович мечтал о Гранпа и за дверь которого вышвырнул явившегося к нему
с векселем Мардарьева, что послужило причиной многих несчастий в жизни Николая Герасимовича, начиная
с потери любимой девушки и кончая недавно состоявшимся над ним судом
с присяжными заседателями в Петербурге.
Вспомнил Алфимов, как вместе
с этим барином, ровесником ему по
летам, неутешным вдовцом после молодой жены, он вырастил эту дочь, боготворимую отцом.
В заметке рассказывалось, что молодой человек покончил
с собой выстрелом из револьвера в том самом притоне, откуда
год тому назад бежала завлеченная обманом жертва Клавдия Васильевна Дроздова и из боязни быть вновь возвращенной в притон бросилась
с чердака трехэтажного дома на Грачевке и была поднята
с булыжной мостовой без признаков жизни.
В марте 1889
года в гостинице «Принц Вильгельм» в Берлине остановился отставной корнет Николай Герасимович Савин
с женой, прибывший накануне из Москвы.
Нельзя, впрочем, не сказать, что в Савине погибла недюжинная русская натура, извращенная
с малых
лет почти беспочвенным воспитанием, которое давали своим детям представители нашего богатого офранцуженного старого барства.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к
летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как
с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил //
Лет сорок
с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины
с яблочной водой // И календарь осьмого
года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
В сей утомительной прогулке // Проходит час-другой, и вот // У Харитонья в переулке // Возок пред домом у ворот // Остановился. К старой тетке, // Четвертый
год больной в чахотке, // Они приехали теперь. // Им настежь отворяет дверь, // В очках, в изорванном кафтане, //
С чулком в руке, седой калмык. // Встречает их в гостиной крик // Княжны, простертой на диване. // Старушки
с плачем обнялись, // И восклицанья полились.
Он слушал Ленского
с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных
лет // И юный жар и юный бред.
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) //
С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый
год // Мужьев военных и поход.