Неточные совпадения
Даже обыкновенная арестантская пища
была более, чем порядочная, в особенности, если принять во внимание, что от казны отпускалось всего по шести копеек на человека, но положение Николая Герасимовича
постарались улучшить отпуском ему лазаретной пищи и покупкой ему из каких-то пожертвований, имеющихся в распоряжении тюремного начальства, чаю, сахару и даже табаку.
— Отчего же и не дожидаться… По-моему, всего благоразумнее показаться равнодушными к этому визиту и спокойствием
стараться отвлечь всякие подозрения полиции. Поверь мне, если бы ты
был узнан и о выдаче твоей
было бы формальное требование из России, полиция не стала бы церемониться и арестовала бы тебя без всяких предварительных засылов своих агентов.
— Ну, перестань плакать, теперь слезами не поможешь, да и ничего опасного для себя я не вижу в моем аресте, —
старался успокоить ее Савин, — пока нет требования о выдаче меня от русской судебной власти. За ношение чужого имени не Бог весть какое наказание: недели две ареста, так что я могу
быть освобожден раньше, нежели что-нибудь придет из России.
—
Будьте, главное, откровенны и правдивы, — заметил прокурор, — и тогда я
постараюсь улучшить ваше положение, оставю вас до суда на свободе, разрешу свидание с господином Савиным.
Тяжело
было ему видеть в таком положении ту, которую о так страстно любил, но он
старался скрыть свое волнение и свои спокойствием ободрить и утешить ее.
Надо заметить, что следствие в Бельгии ведется по французской системе, то
есть следователь
старается всячески запутать обвиняемого разными неожиданностями, вымышленными сведениями и даже запугиванием.
Конечно, Николай Герасимович
постарался их разубедить в этом, объяснив им, что это чистейшая газетная утка, что он никогда нигилистом не
был, да и вообще нигилистов в России почти нет.
— Дочь моя, — начал он после минутного молчания, которое
было настоящей пыткой для молодой девушки, —
постарайся выбросить из головы все свои институтские бредни, тебе представляется прекрасная партия, дело уже решенное, твое замужество не терпит отлагательства… Я должен сообщить тебе, что свадьба состоится в октябре…
— Да, я узнала об этом гораздо позднее. Дело
было в том, что мы должны
были жить только на доходы с имения. Отец стал бывать дома еще реже, а когда приезжал,
был мрачен и рассеян и скоро уезжал опять. Мать моя с каждым днем становилась бледнее и плоше. Она
старалась скрыть от меня свое горе. Но наконец ей стало не под силу. Она делалась все слабее и слабее. У нее открылась чахотка, и когда мне исполнилось девятнадцать лет, она умерла, а, умирая, все звала меня, называя всевозможными ласковыми именами.
— Я умоляла его об этом, но все напрасно! Между его друзьями
был один человек, который имел на него громадное влияние. Его фамилия
была Алферов. Его познакомил с отцом, кажется, граф Стоцкий. Он
старался так обойти отца, что тот
был совершенно в его власти. С первой же встречи я возненавидела этого человека, хотя он очень
старался сблизиться со мной.
— Я,
быть может,
постараюсь найти вам более подходящее место.
— Я уже вас знаю по слухам… Читал ваш процесс. Как я глубоко сочувствую вам… Насколько
будет возможно,
постараемся, чтобы у нас
было вам хорошо. Но, Зиновия Николаевна, каков наш Долинский? Этот процесс сделал сразу ему имя.
Еще не видя Надежду Корнильевну, он давал себе слово не поддаваться ее обаянию, здраво рассуждая, что из этого чувства не может
быть ничего, кроме его собственного унижения и даже,
быть может, несчастия, но при первом свидании с предметом своей любви все эти рассуждения разбивались в прах и он снова страдал, мучился и
старался безуспешно вызвать в ней хотя малейшее к себе расположение.
— Полно, мама, много ли я для тебя сделал! Вот разве в будущем пойдет лучше… — откликнулся Дмитрий Павлович. — Оно на это и похоже. Последнее время хозяйский сын оказывает мне такое доверие, что все удивляются — постоянно
старается оставлять ключ от кассы у меня… А только и тогда я не думаю, чтобы Елизавета Петровна
была у нас счастливой. Она привыкла жить в лучшей обстановке…
Граф Стоцкий
постарался успокоить взбешенного графа и объяснил ему, что доказательство
будет полно и несомненно только тогда, когда он потребует, чтобы его жена надела медальон в день бала или даже лучше всего, когда бал начнется, иначе-де она может возвратить его от «того человека», то
есть от доктора Неволина, на время или навсегда.
Молодая девушка
старалась не показывать виду, что она страдает и мучается, но эти страдания и мучения против ее воли написаны
были на ее побледневшем и осунувшемся лице, и эта печать грусти раздражительно действовала на Владимира Игнатьевича.
«Счастлив в картах, несчастлив в любви, — часто появлялось в его мыслях. — Несомненно, в Петербурге она не
была безгрешна», — вдруг умозаключил он,
стараясь, как всегда это бывает, сам найти доказательство того, чему хотел бы не верить, даже в предрассудках.
Несмотря на многолетнее служение слепой, нелицеприятной и строгой Фемиде, в его сердце не
были порваны человеческие струны. Ему не представлялся обвиняемый в форме отношения за известным номером в папке с синей оберткой, на которой напечатано слово «Дело». Он всегда видел в нем человека,
старался заглянуть к нему в душу, расшевелить его совесть, нравственно на него воздействовать.
Неточные совпадения
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, // И ум, еще в сужденьях зыбкой, // И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё
было ново; // Он охладительное слово // В устах
старался удержать // И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; // И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит мира совершенству; // Простим горячке юных лет // И юный жар и юный бред.
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять одно, //
Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не
было и нет // У девочки в тринадцать лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая мужей!
Так
старайся, чтобы он
был хорошим хлебопашцем.
— Поверьте мне, это малодушие, — отвечал очень покойно и добродушно философ-юрист. —
Старайтесь только, чтобы производство дела
было все основано на бумагах, чтобы на словах ничего не
было. И как только увидите, что дело идет к развязке и удобно к решению,
старайтесь — не то чтобы оправдывать и защищать себя, — нет, просто спутать новыми вводными и так посторонними статьями.
Может
быть, два-три человека извлекли себе настоящую пользу, да и то оттого, может, что и без того
были умны, а прочие ведь только и
стараются узнать то, что портит здоровье, да и выманивает деньги.