Неточные совпадения
Тяжело
было ему видеть в таком положении ту, которую о так страстно
любил, но он старался скрыть свое волнение и свои спокойствием ободрить и утешить ее.
Он
был груб не только по отношению меня, но и по отношению к женщине, которую я
люблю и уважаю и которая не подала ему ни малейшего повода к ее оскорблению.
Хотя Николай Герасимович и не
любил пруссаков, но должен
был отдать им полную справедливость, что хотя они хорошо знали, что он именно тот русский, который два раза уже бежал и последний раз бежал от них же, пруссаков, но никакой вражды или грубых действий по отношению к нему они не применили и
были с ним безукоризненно вежливы, так что голландским и бельгийским полицейским властям хорошо бы поучиться вежливости у этих по репутации «грубых» пруссаков.
Он очень
любил своего друга детства — Долинского — и даже
был обязан ему спасением жизни, когда они оба, катаясь по Неве, протекавшей в имении Селезнева, верстах в тридцати от Петербурга, упали из опрокинувшейся лодки, и Сергей Селезнев, не умея плавать, стал тонуть.
«Неужели она
любит его? — думал он. — Игрока? Может
быть, даже шулера?»
Ему
было, видимо, досадно, что Стоцкий говорил таким тоном о девушке, которая должна стать его женой и которую он действительно
любил.
— Я-то ее не прозевал, да она-то
была здесь всего один раз на каких-нибудь полчаса… Корнилий Потапович очень
любит ее и пригласил сегодня, но она не явилась. Очевидно, она от нас прячется. Точно будто у нее
есть предчувствие…
— Но, батюшка,
есть повиновение, которое выше человеческих сил… Я должна выйти замуж за человека, которого я не только
любить, но и уважать не могу…
— Но он не должен
любить свою жену, иначе она
будет иметь власть над ним: она вырвет его из той жизни, которую он ведет. Он
будет сидеть дома, откажется от карт и любви, и тогда прощай наши надежды на его состояние.
— Сжалься! — умоляла она его, обнимая его колени. —
Будь милосерд, не делай меня несчастной! Я не
люблю его и не могу
любить!
— Извините, но в таком случае ваша Алфимова совершенная дурочка.
Быть может, она
любит другого?
— Нет, — ответила Хлебникова. — Я вообще не
люблю танцевать, а сегодня и одета не по-бальному… Софи схитрила и не сказала мне, что здесь
будут танцевать. А вы?
— Что с тобой, моя дорогая? — продолжал он. — Я с некоторых пор замечаю, что ты что-то скрываешь.
Будь откровенна, дитя мое, я
люблю тебя и всегда рад тебе помочь.
— Так-то ты
любишь меня. Ты не хочешь воспользоваться удобным случаем провести со мной наедине какой-нибудь час. С завтрашнего дня ты
будешь вечно конвоируема компаньонкой, которая не
будет обладать добрым сердцем Маши. Если не хочешь, то иди домой и, повторяю, прощай навсегда.
— Вы
были бы сто раз счастливее, если бы вышли за человека, который вас не
любит, но уважает, даже если бы он
был некрасив и немолод.
Вопрос, почему граф очутился в обществе лиц с сомнительной репутацией, разрешен
был молодой девушкой легко и просто: «Он несчастен, не
любим девушкой, которую
любит, и на которой женится… Он ищет забвения… Ему это нельзя ставить в вину…»
Было еще, кроме матери, существо, которое
любило его.
— Перестаньте, Сигизмунд Владиславович! Ни
любить, ни полюбить он меня не может — он
любит графиню. Но добр он ко мне беспредельно. Вчера, например, он подарил мне целый парюр из драгоценных камней и сказал, что я должна принять его уже потому, что ему
было бы больно, если бы лучшая подруга его жены
была одета хуже ее. И при этом он так
был взволнован! Какая нежность, какая чуткость ко всему, что хотя мало-мальски касается графини.
Если бы только
любила и променяла добровольно, то граф Вельский, торжествующий победу, не
был бы так холоден к своему бывшему несчастному сопернику.
Отсюда ясен
был вывод, что графиня
любит его до сих пор и граф Петр Васильевич знает это.
— Уж этого доложить доподлинно не могу, а только раз слышала я ненароком разговор их о том, что графиня-то по-прежнему вас
любит, а потому с ним, то
есть с графом Петром Васильевичем, так холодна.
— А, так значит до сих пор этого не
было! Ну, так на правах старого друга я спрашиваю вас:
любите ли вы его?
— Не мучьте меня… — произнесла графиня. — Удовольствуйтесь тем, что знаете, что я
любила вас всеми силами своей души, что молила Бога
быть вашею женой.
Успокоенный сознанием, что любимая им женщина тоже
любит его, вырастив в своем сердце какую-то странную уверенность, что так или иначе, несмотря на то, что она замужем, они
будут счастливы в недалеком будущем, Неволин рьяно принялся за работу над приготовлением к докторскому экзамену и диссертации, а также занялся практикой, которая началась для молодого врача очень удачно.
— О, папа… папа… — шептала она, не
будучи в силах писать, так как глаза ее затуманивались слезами. — Как я огорчила тебя… Но ты мне простишь… И мама простит… Милые, дорогие мои… Ведь я же теперь раба, раба его! Он говорит, что если я не
буду его слушаться, он опозорит меня… И ко всему этому он не
любит меня… Что делать, что делать… Нет, я не напишу вам этого, чтобы не огорчать вас… Он честный человек, он честный…
Теперь снова женщина, которую он
любит, вступила на еще более скользкие подмостки кафешантана, и хотя разум говорит ему, что это она сделала исключительно из любви к нему, но все же, кто знает, что тот фурор, который она произвела среди мужчин, глядящих на нее, по ее собственному выражению, как голодные собаки, и о котором она говорит с нескрываемым восторгом, не вскружит ей головку и она не пойдет по стопам той же Гранпа, а,
быть может, падет еще ниже.
Из рассказов Мадлен де Межен он знал, что молодой адвокат близок с домом Селезневых, —
любил молодую девушку и даже желание ее отца
было, чтобы он сделался ее мужем.
— А между тем, — продолжал он, — я нахожу вас среди чужих людей, грустной и, видимо, несчастной. Это выше моих сил, мне тяжело
было бы видеть вас счастливою с другим, но несчастной видеть еще тяжелее… Я
был когда-то вашим другом… Вы сами дали мне право считаться им. Теперь же я скажу вам, что я
любил и
люблю вас без конца.
Жалко мне его
было и ухаживала я за ним усердно, но в душе все-таки благодарила Владимира Игнатьевича, придравшегося за что-то к князю и вызвавшего его на дуэль; я верила, что он
любит меня больше жизни, которой рисковал для меня.
— Нет! Умереть я должна… Мстить ему я не хочу…
Было время, я его
любила… Вас же теперь я оценила еще более.
— Бедная моя, — проговорил наконец он почти с материнской нежностью. — Вы не
любите его и все-таки решаетесь
быть его женою? Так вы
будете ею, только доверьтесь мне во всем…
— Так и продолжай… А что до тяжести, то «
любил кататься,
люби и саночки возить». Зато потом, может
быть,
будешь кататься с Елизаветой Петровной Дубянской.
— Вы не знаете, а я знаю… Это ясно, как Божий день… Взял тот, кому они
были нужны для удовлетворения преступной страсти… Иван Корнильевич игрок… Игроку всегда нужны деньги, особенно когда он окружен шулерами… Он и брал деньги, а для того, чтобы свалить вину на Дмитрия Павловича, отдавал ему ключ от кассы… Неужели вы этого не понимаете? Вы не
любите вашего сына!..
— Я очень рада, — воскликнула молодая девушка. — Поверьте, вы мною
будете довольны. Работать я умею и
люблю. Но что же мне придется у вас делать?
— Милая, добрая мама, она простила меня, — твердила молодая Усова, — как она меня
любит, как
была она права, говоря, что желает мне добра.
Самоубийство Алфимова ставили в ближайшую связь с этим происшествием, так как покойная Дроздова
была девушка, которую он
любил и на которой ему не разрешил жениться его отец, известный петербургский финансовый деятель и миллионер.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня
любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Как рано мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно
любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я,
любя,
был глуп и нем.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, //
Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам
будет мукой. // Я, сколько ни
любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А
будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может
быть, на много дней.