Неточные совпадения
Он жил тогда в Бельгии под именем Сансака де Траверсе, и надежда возродиться
к новой жизни, покончить с безумным прошлым, чудным цветком распустилась в его
сердце.
Защитник, купленный зачастую ценой последних крох состояния прогоревшего дельца, говорит громкие высокопарные фразы о превратности человеческой судьбы, о законности сделок, совершенных обвиняемым, призывает в свидетели о его безукоризненной честности лиц, сохранивших в своих
сердцах чувство приязни
к подсудимому, или в своих карманах барыши от счастливо ранее произведенных им операций.
Оказалось между тем, что
сердца Неволина и Алфимовой давно тяготели друг
к другу, и их сдержанность и отчуждение друг от друга происходило именно от этого чувства взаимного притяжения, ими ранее не понятого.
— Хорошо… Клясться я не стану… Но вот медальон… Он имеет форму
сердца… Он открывается… Пусть он будет символом, что мое
сердце всецело принадлежит тебе и всегда будет для тебя открыто… Верь мне, что из любви
к тебе я готов на все лучшее, и что каждый раз, когда меня станет соблазнять что-либо дурное, мысль об этой минуте и об этом медальоне-символе и надежда хоть когда-нибудь добиться твоей любви станет воздерживать меня.
— Вы часто бываете здесь, подготовьте ее исподволь
к моему объяснению… Я хочу предложить ей руку и
сердце.
Имея на руках порученную ему больную, он все свои мысли направил
к всевозможному разъяснению по данным его науки ее болезни и столь же возможному если не излечению, то облегчению ее страданий, забывая носимую им в
сердце страшную рану.
С трепетно бьющимся
сердцем подъезжал он
к подъезду дома Алфимова.
Вдруг в дверях залы появилась графиня Надежда Корнильевна. На ее шее ярко сверкал бриллиантовый медальон в виде
сердца. Граф Петр Васильевич взглянул и бросился
к ней, как безумный.
Успокоенный сознанием, что любимая им женщина тоже любит его, вырастив в своем
сердце какую-то странную уверенность, что так или иначе, несмотря на то, что она замужем, они будут счастливы в недалеком будущем, Неволин рьяно принялся за работу над приготовлением
к докторскому экзамену и диссертации, а также занялся практикой, которая началась для молодого врача очень удачно.
В ночь после этого разговора Матильда Францовна долго совещалась со своей камеристкой, вертлявой хорошенькой девушкой Иришей, обыкновенно ходившей
к доктору Неволину с приглашением от барыни и сумевшей пленить
сердце лакея Федора Осиповича, красивого, молодого франтоватого Якова.
Быть может, впрочем, переполненная горькими думами головка и оскорбленное за последнее время
сердце сделали то, что молодая девушка невольно выложила свою душу первой женщине, которая, как ей показалось, отзывчиво отнеслась
к ее рассказу.
Несмотря на многолетнее служение слепой, нелицеприятной и строгой Фемиде, в его
сердце не были порваны человеческие струны. Ему не представлялся обвиняемый в форме отношения за известным номером в папке с синей оберткой, на которой напечатано слово «Дело». Он всегда видел в нем человека, старался заглянуть
к нему в душу, расшевелить его совесть, нравственно на него воздействовать.
Анна Александровна не обиделась на этот возглас молодой девушки, тем более, что в нем слышалась такая любовь
к милому ее сыну со стороны говорившей, которая живительным бальзамом проникла в
сердце любящей матери.
Занятая своим горем молодая женщина — и в этом едва ли можно винить ее — забыла о своей подруге, тем более, что, как помнит, вероятно, читатель, объяснила ее исчезновение возникшим в
сердце молодой девушки чувством
к графу, что отчасти подтверждал и смысл оставленного письма.
К тому же над бедной девушкой разразилась вскоре и другая беда, а именно, ее мать умерла от разрыва
сердца.
— Еще более облегчили вы душу мою этими словами вашими… Коли простили меня совсем, и даже поселили в
сердце моем надежду на милость Божию, так позвольте мне и благословить вас
к венцу… И поверьте, что старый слуга вашего дедушки благословит вас искренно, от всей души.
Оставшиеся у Савина пятнадцать тысяч приходили
к концу, и он с горечью в
сердце чувствовал, что ему вскоре придется отказывать своей «Верусе», как звал он Веру Семеновну, в тех или других тратах.
Эта смерть — так сложилось его внутреннее убеждение — была неизбежна, она устраняла последнее препятствие
к соединению любящих
сердец.
Успокоившись теперь, я не нахожу в
сердце к нему жалости, несмотря на то, что он был отец моего милого крошки, которому Бог так мало определил пожить на этом свете…
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. //
К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение
к летам… // А нынче! — что
к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим
сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Весь вечер Ленский был рассеян, // То молчалив, то весел вновь; // Но тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, // То,
к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно; время ехать. Сжалось // В нем
сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно как будто разрывалось. // Она глядит ему в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Он был не глуп; и мой Евгений, // Не уважая
сердца в нем, // Любил и дух его суждений, // И здравый толк о том, о сем. // Он с удовольствием, бывало, // Видался с ним, и так нимало // Поутру не был удивлен, // Когда его увидел он. // Тот после первого привета, // Прервав начатый разговор, // Онегину, осклабя взор, // Вручил записку от поэта. //
К окну Онегин подошел // И про себя ее прочел.
О, кто б немых ее страданий // В сей быстрый миг не прочитал! // Кто прежней Тани, бедной Тани // Теперь в княгине б не узнал! // В тоске безумных сожалений //
К ее ногам упал Евгений; // Она вздрогнула и молчит // И на Онегина глядит // Без удивления, без гнева… // Его больной, угасший взор, // Молящий вид, немой укор, // Ей внятно всё. Простая дева, // С мечтами,
сердцем прежних дней, // Теперь опять воскресла в ней.
Покамест упивайтесь ею, // Сей легкой жизнию, друзья! // Ее ничтожность разумею // И мало
к ней привязан я; // Для призраков закрыл я вежды; // Но отдаленные надежды // Тревожат
сердце иногда: // Без неприметного следа // Мне было б грустно мир оставить. // Живу, пишу не для похвал; // Но я бы, кажется, желал // Печальный жребий свой прославить, // Чтоб обо мне, как верный друг, // Напомнил хоть единый звук.