Неточные совпадения
Таинственный путешественник несколько более
других говорил
с капитаном парохода, но последний тоже не был из людей особенно общительных.
— Справедливости!.. Может быть… Справедливость — хорошее слово. Но ее окажут вам
другие. Я на это не уполномочен. Я должен поступить
с вами, как мне поручено из Петербурга и пока принужден отправить вас в тюрьму.
После этого несколько человек солдат тщательно обыскивали каждого переданного им арестанта, осматривали его вещи и затем накладывали на людей попарно наручники, так что правая рука одного была связана
с левой рукой
другого.
— Да,
с нашей же командой, но не
с нами. Мы
с теперешним офицером поедем днем раньше вас в Брест, а вы отправитесь
с другим нашим же офицером, капитаном Ивановым.
С этими словами Лизаро ушел в
другой конец вагона, где он сидел
с худым, высоким, уже пожилым арестантом.
Для очной ставки
с этим-то жидом меня и возили в Одессу — он там содержится в тюрьме за
другие совершенные им проделки.
По
другую сторону коридора были огромные, как бывают в мастерских художников, окна, но
с матовыми стеклами, пропускавшими мягкий свет, но не позволявшими не только ничего видеть, что происходит на улице, но даже и железных решеток, которыми они были снабжены.
Во Франции, Италии и
других странах, где его хорошо знали, где все читали о его двух бегствах и вообще обо всем случившемся
с ним, было, конечно, опаснее жить, чем в Брюсселе, в незнакомом городе, под прикрытием чужого имени и скромной уединенности.
Видеть
друг друга заключенные не могли, так как в коридорах им было строго запрещено оглядываться, да и кроме того, каждый из них до выхода из своей камеры, куда бы он ни выходил, обязан был надеть имеющуюся у каждого маску
с капюшоном, закрывающим совершенно не только лицо, но и всю голову.
Стоккарт обещал сделать все, что было в его силах, и дал слово на
другой же день быть в тюрьме святого Жиля, a после свидания
с Савиным заехать к ней и сообщить ей обо всем.
— Да я
с радостью… Только уезжай пока отсюда в какой-нибудь
другой город.
— Разумеется. Ведь она защитит меня от неприятных столкновений
с полицией. Ведь
друга высокочтимого графа Сигизмунда Владиславовича Стоцкого — и, как я надеюсь, впоследствии и графа Вельского, и всех этих господчиков твоих приятелей в высшем петербургском обществе — никто не осмелится даже заподозрить в чем бы то ни было.
— Знаешь ты этого молодца, который танцует
с твоей сестрой? — спросил он своего
друга.
«Жениться на ней он должен, — продолжала работать его мысль, — но не любить ее… Нет! Подожди, птичка, мы поймаем тебя на
другую приманку, и дочь управляющего сослужит нам прекрасную службу. Завтра, во время пикника, мы побываем у управляющего, а
с этого игра и начнется».
Матильда Руга осталась вдвоем
с Ольгой Ивановной, нежно взяла ее под руку и
с участием истинного
друга расспрашивала о цели ее отъезда.
— Кроме того, я держу в руках обоих отцов: одного надеждой на обладание Ольгой Хлебниковой, а
другого возможностью брака
с Селезневой…
Николай Герасимович дошел в своих воспоминаниях до этого момента своего прошлого, — момента,
с которого мы начали свой рассказ, — после возвращения его из конторы дома предварительного заключения, где он, если припомнит читатель, так неожиданно встретил
друга своей юности, свою названную сестру Зиновию Николаевну Ястребову.
— Я умоляла его об этом, но все напрасно! Между его
друзьями был один человек, который имел на него громадное влияние. Его фамилия была Алферов. Его познакомил
с отцом, кажется, граф Стоцкий. Он старался так обойти отца, что тот был совершенно в его власти.
С первой же встречи я возненавидела этого человека, хотя он очень старался сблизиться со мной.
Зиновия Николаевна простилась
с больной, обещав зайти на
другой день.
— Да оно и лучше, милая Дуня, что она не слишком много выходит. Совсем
другой разговор, если бы ты была здорова и могла выходить вместе
с ней.
— Ну, пошло, поехало! Разумеется, люблю! Только мы поговорим о нашей любви в
другой раз. Я только пойду посмотрю, где она… А вы поболтайте пока
с другими, я против этого ничего не имею.
Когда вошли остальные, желанное место было уже занято. Все они знали хорошо правила этого дома, где один не имел права мешать tete-a-tete
другого с избранной дамой, а потому скоро разошлись.
— Очень многим! Всем!
С той минуты, как я вас увидел, меня охватило чувство, которого я не испытывал никогда. Даже образ Нади отошел от меня на второй план и утонул в сиянии вашей чистоты! Если она не хочет спасти меня, сделайте это вы. Для вас это возможно. Полюбить меня вы не можете, так будьте мне хоть
другом.
Кто он был, откуда явился в столицу, какие имеет средства к жизни? — все эти вопросы, которыми не задается наше современное общество при встрече
с незнакомцем, если он элегантно одет, имеет внушительный вид и обладает всегда полным бумажником. Последние условия всецело подходили к Григорию Александровичу, и прием его в среду людей, считающих
друг друга, а в особенности, самих себя порядочными, состоялся беспрепятственно.
— Это мой старый
друг, я
с ним сошелся еще в Варшаве, затем он уехал в Англию, но там в бытность мою я не мог его разыскать. Его звали…
— Благодарю, благодарю тебя, мой
друг! —
с чувством пожал Сигизмунд Владиславович руку графа Петра Васильевича, — А теперь скажу, зачем я к тебе приехал… Я тоже собираюсь к князю Инкову, вчера получил приглашение и, знаешь, быть между этими людьми и…
Какие же причины руководили молодой девушкой для такого разрыва
с другом своего детства и
с человеком, которому она дала слово быть
другом — графом Вельским, ставшим мужем ее подруги?
— Двадцать тысяч рублей! — прошептал он. — Да где же я их возьму! Проклятая игра! О,
с какой радостью отказался бы я от нее. Но ведь мне необходимо добыть денег… а
другого способа нет… Отец… Но как сказать ему о таком проигрыше… Он ни за что не выдаст мне даже моих денег… или же предложит выделиться и идти от него, куда я хочу,
с проклятием матери за спиною… Он неумолим… Тронуть капитал для него хуже смерти… А я дал клятву матушке… Хотел выручить граф Сигизмунд, но и он что-то не появляется… Как тут быть?..
Это озаботило графа Стоцкого, и по совещанию
с полковницей Усовой было решено приготовить для Ивана Корнильевича
другую приманку, сообразно его «московским вкусам», как выразился граф Сигизмунд Владиславович.
С Елизаветой Петровной Дмитрий Павлович был
другом раннего детства, затем они расстались и встретились лишь по приезде Дубянской в Петербург.
— Вексельную книгу? —
с удивлением спросил Сиротинин. — Она заперта вместе
с другими книгами, а тот, кто ее ведет, уже ушел…
Старушка Анна Александровна Сиротинина внимательно, изредка покачивая своей седой головой в черном чепце, слушала рассказ своей «любимицы», как она называла Дубянскую, о ее страшном двусмысленном положении в доме Селезневых между отцом и матерью,
с одной стороны, и дочерью —
с другой.
Расположение к человеку,
с его точки зрения, порождалось услугами, которые этот человек делает
другому, к нему расположенному. Любовь — эгоистическое чувство необходимости для одного в
другой, или для одной в
другом, в том или
другом, но непременно материальном смысле.
Самый вид жилища горячо любимого им существа, казалось, вносил,
с одной стороны, успокоение в его измученное сердце, а,
с другой, между тем поднимал в нем целую бурю.
— Ничегошеньки им об этом не говорили… Кабы знали они, и я бы знала… —
с некоторой гордостью сказала Наташа. — Да и не скажут. Не любит вас молодой граф-то, просто ненавидит, можно сказать, да и натравливает его на вас тут
другой, черномазый.
Аркадий Семенович, Екатерина Николаевна и Сергей Аркадьевич вместе
с Елизаветой Петровной Дубянской составляли именно эту тесно прижавшуюся
друг к
другу группу лиц перед надвигающейся чувствуемой в воздухе, висящей над головами грозой.
Летом его было меньше, многие только что вернулись из отпусков и еще не сбросили
с себя расслабляющие впечатления летнего кейфа, да и
другие, следуя их примеру, неохотно переходят от сравнительного летнего безделья к серьезной работе.
Добыть эту свободу теми или
другими ухищрениями, добыть для того, чтобы снова начать борьбу
с одолевшим его противником, то есть
с обществом, измыслив план преступления более тонкого и умелого, — вот в каком направлении работает в одиночном заключении мысль действительного преступника.
— Ну, так слушайте. Мы сейчас из Петровского парка. Экипажей там и дам целые миллионы. Богатство — умопомраченье. Красавиц — не перечесть… Вдруг вижу несется коляска, которой позавидовала бы любая владетельная особа: кучер и лакей — загляденье, кони — львы. А в коляске сидят две дамы — одна, точно сказочная царица,
другая поскромнее… Поровнялись они
с нами, и… о, боги!.. Вторая оказалась Любовь Аркадьевной!
Известие о растрате
с быстротою молнии распространилось по городу, особенно после того, как на
другой день газеты оповестили о ней в витиеватой форме. Несколько особенно осторожных вкладчиков явились вынуть свои капиталы, но когда контора тотчас же выдала их, то на
другой же день они принесли их обратно, приведя за собой и
других.
«Со вчерашнего дня я совсем
другой человек, — думал граф Петр Васильевич, проснувшись утром, — Да, эти чистые слезы, эти светлые радости не сравнятся ни
с какими
другими наслаждениями! И зачем только понадобилось Корнилию Потаповичу именно в эти дни сводить со мною счеты», — продолжал он, схватывая со стола лист, испещренный цифрами.
— Это-то ничего! — отвечала Руга, вместе
с графом Сигизмундом Владиславовичем подслушивавшая разговор в беседке. — Приманка посажена, и вся разница в том, что вместо одной рыбки попадется
другая…
Вошедшая в комнату Хлебниковой на
другой день Наташа, тоже переселившаяся в дом Корнилия Потаповича вместе
с графом и графиней, просто ахнула.
— Нет, нет-с… Разве он
с ним расстанется, умрет скорее, чем отдаст… Это
другой.
Такие девушки и женщины могут совершенно искренно увлекаться
другими хорошенькими женщинами, почти влюбляться в них. Так произошло и
с Любовь Аркадьевной. Она влюбилась в Мадлен де Межен. Последняя тоже почувствовала к ней необычайную симпатию. Основанием для этого явилась прежде всего возможность оказать молоденькой женщине покровительство. Красивые и молодые женщины ужасно любят являться в ролях покровительниц своих подруг.
Цель эта между тем была во что бы то ни стало пробраться в Россию и хотя присутствием
с «несчастным
другом» в одном городе ободрить и утешить его, доказав ему, что обещания следовать за ним даже в «холодную Сибирь» — не были
с ее стороны пустыми словами.
Действительно, не без труда и хлопот Мадлен де Межен добилась свидания
с ее «несчастным
другом».
С другой стороны, Ольга Ивановна не могла скрыть от родных своей любви к графу Петру Васильевичу.
— Но граф мой лучший
друг, —
с жаром сказал граф Сигизмунд Владиславович, — и я из дружбы к нему обязан…
— А между тем, — продолжал он, — я нахожу вас среди чужих людей, грустной и, видимо, несчастной. Это выше моих сил, мне тяжело было бы видеть вас счастливою
с другим, но несчастной видеть еще тяжелее… Я был когда-то вашим
другом… Вы сами дали мне право считаться им. Теперь же я скажу вам, что я любил и люблю вас без конца.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам собой.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок
с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины
с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем
с нее не сводит // Какой-то важный генерал. //
Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Одессу звучными стихами // Наш
друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить
с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод //
С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и
других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.