Неточные совпадения
До самой последней минуты от Николая Герасимовича ее почему-то держали в секрете. Он не знал, когда и каким образом его отправят, и на
все его вопросы по этому поводу ему отвечали незнанием.
Я снял с него быстро дорожную сумку, вынул из кармана бумажник, взял из него
все документы и оказавшиеся
до двух тысяч рублей денег, а также железнодорожный билет и багажную квитанцию и вместо них вложил в него свой паспорт, мои визитные карточки, мой билет и квитанцию и несколько рублей денег и снова положил бумажник в его карман, после чего лег спать.
В остроге сидели несколько богатых евреев, посаженных еще
до меня моим предшественником, и вот я выпустил их
всех, взяв с них тридцаит тысяч рублей залогов и с этими деньгами уехал в Петербург.
— Однако,
до сих пор вы
все проделывали очень ловко… — заметил Николай Герасимович, когда Лизаро остановился. — Но что же дальше?
Но по несчастью, со времени петровских реформ в России постоянно увлекались
всем иностранным, а наш интеллигентный класс, выбритый и одетый в европейский костюм Великим Петром, с палкою в руке,
до того холопски вошел в свою роль, что, увлекаясь
всем иностранным, стал одно время пренебрегать и чуждаться
всего русского.
Там достаточно телеграммы или письма какого-нибудь полицейского комиссара, или агента парижской, берлинской или миланской полиции к префекту или управлению другой иностранной полиции, в Брюсселе, Женеве или Вене, чтобы
вся эта брюссельская, женевская и венская полиция была тотчас же поставлена на ноги по иностранному делу, как бы по своему собственному и заподозренные лица разысканы и арестованы
до выяснения дела и присылки
всей подробной о них переписки.
Но так как, по сообщенным мне полицией сведениям, вы русский офицер Савин, преследуемый за разные уголовные дела в России и притом бежавший от немецких властей во время следования в Россию, то
до разъяснения
всего этого или оправдания вас судом я обязан заключить вас в предварительную тюрьму.
Видеть друг друга заключенные не могли, так как в коридорах им было строго запрещено оглядываться, да и кроме того, каждый из них
до выхода из своей камеры, куда бы он ни выходил, обязан был надеть имеющуюся у каждого маску с капюшоном, закрывающим совершенно не только лицо, но и
всю голову.
Все заключенные
до года тюремного заключения имели право носить свое платье,
все же остальные обязаны были носить казенное, заключающееся из темно-серой пиджачной пары, совершенно приличного покроя и хорошего сукна. Каторжники отличались только тем, что им брили усы и бороду и на брюках у них были нашиты широкие черные лампасы.
— Я не нуждаюсь в свидании с господином Савиным, так как такого не знаю, — отвечала молодая женщина, — повторяю вами что арестованный вами именно маркиз Сансак де Траверсе, а не Савин… Вы ошиблись. Что же касается
до оскорбления господина комиссара, то он сам довел меня
до припадка бешенства своим поведением… Арестуйте меня или отпускайте на свободу — это ваше дело… Большего, чем я показала — я показать не могу, при
всем моем желании…
Кругом ее
все было как-то чуждо, незнакомо. Даже свет был как будто не тот, который она привыкла видеть
до сих пор.
—
Все для письма я вам доставлю сейчас, — ответила надзирательница, — но должна вас предупредить, что
все письма, исключая писем к адвокату, должны быть распечатанными, так как их
до отправки читает директриса тюрьмы. Только к адвокатам письма не читаются… Что же касается хороших адвокатов, то я могу назвать вам их несколько: Янсен, Фрик, сенатор Робер, Стоккарт, —
все это знаменитости, но кто из них лучше, трудно сказать… Я знаю только, что берут они очень дорого и говорят на суде очень красноречиво.
— Положительно ответить я вам на это не могу, но, по моему мнению, долго оно продлиться не может, так как дело, в сущности пустое. Во всяком случае, пройдет недели две-три, а
до суда и
все шесть.
Уезжали
все заключенные, требуемые в суд, в девять часов утра и находились там
до шести часов вечера, то есть
до окончание дела в суде и возвращения кареты в тюрьму.
В благополучном исходе его дела в России, то есть в его оправдании судом по
всем возводимым на него обвинениям он не сомневался ни минуты, но
до этого суда и дня его освобождения была целая бездна — долгие месяцы тюрьмы и связанная с ними разлука с той, в которой было
все его блаженство,
все его счастие,
вся его жизнь.
Все надежды, которые
до сих пор его поддерживали и давали силу переносить
все его несчастия, сразу как-то разрушились.
До тех пор, по правде сказать, никогда подобные мысли не приходили ему в голову и он не выходил за рамки тех эгоистических мыслей, которые более
всего присущи каждому человеку.
— Так будь же благоразумен, Станислав! — продолжал тот. — Тебе предстоит доставить мне
все необходимое для жизни, приятной и спокойной. Там, вдали, я так истосковался о таком любящем сердце, как твое, что раз добравшись
до него, я уже его не выпущу! А я хочу быть богатым и жить приятно. Ты у меня в руках и должен за это платить!..
— Конечно. Или вы думаете, никто не замечает, как вы стараетесь обратить на себя внимание красавицы Селезневой? Нам
всем уже давно ясно, что вы
до безумия влюблены в Любовь Аркадьевну.
Если же на них появлялся кто-нибудь посторонний, особенно женщина, то в первое время поведение
всего общества изменялось,
до тех пор, пока не узнавали, насколько эта новая личность склонна принять участие в удовольствиях кружка и попасть в его распущенный тон.
— Я начал ощущать отвращение к жизни, которую вел
до сих пор, — снова заговорил граф Вельский. — За мою бытность в Отрадном я понял, что только любовь, чистая, святая любовь может обуздать и исправить меня. Я увидел вас, Ольга Ивановна, и в чистом зеркале вашей души передо мною отразилось
все мое нравственное безобразие!
— Презренный, низкий человек, — смерила его с головы
до ног пылающим взглядом оскорбленной женщины графиня. — Я сегодня же
все расскажу моему мужу…
Одевалась она скромно, но мило, на средства той же полковницы, да и шикарный наряд дисгармонировал бы со
всей ее простенькой
до наивности внешностью.
Туда же уехал и Сергей Павлович Долинский, имя которого снова, благодаря делу Савина, обошло
все газеты и сделалось популярным адвокатским именем в Петербурге. Обаяние этой известности придало ему немалый престиж и пред калужским окружным судом, с составом которого он познакомился недели за две
до дня, назначенного для слушания дела Савина.
Прежде
всего показалось подозрительным то, что Савин впервые застраховал 18 января 1882 года, то есть за полгода
до пожара, в „Российском страховом обществе“, через посредство живущего в Туле агента общества статского советника Мерцалова, дом в 20 000 рублей, отдельно от него каменный флигель в 6000 рублей и смешанную людскую постройку в 4000 рублей.
До того времени
все эти постройки никогда не страховались, страховался из имущества господина Савина в селе Серединском только один трактир, но страховка его производилась в другом месте, а именно, у агента „Санкт-Петербургского и Русского страховых обществ“ Соколова, живущего в городе Боровке.
— И что за безграничная преданность нам с женой, — продолжал он, не обратив внимания на это замечание. — Она положительно заставила меня додуматься
до того, что Надя пожертвовала для меня
всем и что ради этого я обязан от многого отречься.
—
До вас, вероятно, дошла история моей любви… Но теперь
все кончено… эта девушка обманула меня.
Ужасное впечатление первоначального ареста уже забыто и, несмотря на
все неудобства и неприятности тюремной жизни, арестант начинает замечать, что он никогда в своей жизни не чувствовал себя
до такой степени спокойным и счастливым, как в тюрьме.
— Это были
все лишь одни мои предположения, — закончила свой рассказ Елизавета Петровна, —
до встречи господина Неелова, беседующего с Машей, я не могла точно доказать их и боялась оскорбить Любовь Аркадьевну необоснованным обвинением…
— Но так как я люблю, чтобы слова мои имели свой настоящий вес, дай мне прежде
всего слово, что ты не станешь бесноваться и попусту скандалить, а выслушаешь меня спокойно, как подобает мужчине, и доведешь дело
до конца, чтобы оно выяснилось само собою.
— И этим испортишь
все дело! Пока ты должен быть так же ласков и спокоен, как был вчера,
до самого бала… А когда
все откроется, то и тогда бесноваться тебе не расчет. Расстаньтесь спокойно, потому что
все состояние теперь — ее.
Ему, действительно, за последнее время часто давали ключ и он производил выдачи и оплаты векселей
до приезда в контору молодого хозяина, но
все эти выдачи аккуратно им записывались, и при дневной проверке оказывалось
все в порядке, а между тем исчез целый капитал: сорок две тысячи…
Анна Александровна боялась докончить свою мысль,
до того она показалась ей привлекательною, и только с мольбою обратила полные слез глаза на висевший в ее спальне, куда она удалилась после отъезда Елизаветы Петровны, большой образ Скорбящей Божьей Матери — этой Заступницы и Покровительницы
всех обиженных, несчастных и сирых.
— И, несомненно, придуманная графом Сигизмундом… Молодой Алфимов
до этого не додумался бы вовек… Впрочем, это
все только мое предположение. Так ли это было на самом деле, я не знаю, но думаю, что оно похоже на правду…
— Вы хотите убедить меня в том, в чем убедить меня нельзя. Но ваша настойчивость доказывает, что вы не желаете исполнить мою просьбу…
До свиданья… Пеняйте на себя… Я
все равно, так или иначе, раскрою это дело, а заодно и много других…
Сорок сороков церквей московских с их на
все музыкальные тона звучащими колоколами, с их золотыми и пестрыми куполами, указывают на набожность коренного московского населения, и, действительно, полные всегда молящимися храмы Божии
до сих пор удовлетворяют эту беспримерную для других русских городов набожность московских обывателей.
До чуткого уха
все еще бывшей настороже молодой девушки донеслись звуки нескольких человеческих голосов со двора.
Все это разом пришло на ум старику Алфимову, который в водовороте светской и деловой жизни как-то и не думал о прошлом и пропускал мимо ушей доходившие
до него известия.
Что же касается
до решения сквитаться со старыми долгами, то взятые им у дочери своего барина сто тысяч рублей, принадлежащие по праву Елизавете Петровне Дубянской, даже со
всеми процентами составляли небольшую сумму для богача Алфимова, и душевное спокойствие, которое делается необходимым самому жестокому и бессердечному человеку под старость, купленное этой суммой, составило для Корнилия Потаповича сравнительно недорогое удовольствие.
Корнилий Потапович неожиданно для
всех присутствовавших сполз с кресла, опустился на колени и
до земли поклонился Дубянской.
— А теперь
до свиданья… Не буду мешать вам проводить первый день свиданья… Дай Бог, чтобы
вся ваша жизнь прошла в таких же радостях, какие принес вам сегодняшний день.
Когда
все было уложено и упаковано и Василий отправился за извозчиком,
до кабинета молодого Алфимова донесся какой-то шум, шаги.
— Вы измените ваше мнение, когда дослушаете
до конца. Савину она очень понравилась… По моим с ним отношениям я не мог отказать ему в содействии соединить их любящие сердца… Долго их связь не продолжится, а между тем он лучше всякого другого сделает из нее львицу полусвета, и я ручаюсь вам, что старик Алфимов убьет в нее
все состояние, из которого, конечно, значительная толика перепадет и нам с вами… С финансовой точки зрения вы не в убытке. Зачем же поднимать скандал…
Из рассказов «пансионерок» Матильды Карловны, которых он в этот вечер положительно залил шампанским, Иван Корнильевич узнал
все подробности самоубийства Клодины, а Ядвига, как звали брюнетку, с первых шагов Клавдии Васильевны в «притоне» принявшая в ней участие — показала ему даже фотографическую карточку, оставшуюся в узелке несчастной, которую молодая девушка
до сих пор без слез не могла вспомнить.