Неточные совпадения
После подачи этого прошения прошло с неделю, и заключенный уже терял всякую
надежду на какой-нибудь результат, как
в одно прекрасное — если
в тюрьме может быть что-нибудь прекрасное — утро дверь его камеры отворилась, и к нему вошел помощник смотрителя с каким-то господином, одетым
в штатское платье.
В нем жила
надежда, что с этим более мягким названием связано и более мягкое отношение к людям, находящимся, по воле судеб,
в этом образцовом учреждении современной Фемиды.
Перед ним одна за другой проходили картины его детства, юности — прошедшей
в том самом Петербурге, которого он даже и не видел теперь, но чувствовал за этими стенами своей тюрьмы — заграничной жизни, привольной и сладкой жизни, перемены ощущений, подчас невзгод, но
в общем
надежд и мечтаний.
Он жил тогда
в Бельгии под именем Сансака де Траверсе, и
надежда возродиться к новой жизни, покончить с безумным прошлым, чудным цветком распустилась
в его сердце.
Мм застаем его
в Брюсселе
в тот момент, когда газеты всего мира оповестили о его смерти под колесами железнодорожного поезда и когда ему, после жизненных треволнений и скитальческой доли последнего времени, заблестела звезда
надежды на возможность спокойной жизни под избранным им новым именем маркиза Сансака де Траверсе.
Никакой
надежды на спасение не было, и Савину оставалось только отдаться
в руки правосудия.
Еще недавно совершенно одинокий, он оказался отцом прелестной девятнадцатилетней дочери,
Надежды Корнильевны, и двадцатитрехлетнего сына — Ивана Корнильевича, занимавшегося, под руководством отца
в банкирской конторе.
Граф Вельский состоял уже объявленным женихом
Надежды Корнильевны, у которой был миллион чистыми деньгами, оставленный ей ее матерью, не считая состояния отца, который, конечно, не забудет свою дочь
в завещании.
Последняя
надежда, впрочем, была не из прочных, так как ходили слухи, что старик Алхимов сам хочет жениться, а
в его лета была велика вероятность, что появятся еще наследники, да и молодая жена сумеет прибрать к рукам старика-мужа с его капиталами.
По окончании курса она переселилась к отцу с матерью, а вскоре мать
Надежды Корнильевны скончалась, и она с братом переехала к отцу
в Петербург.
— На подругу
Надежды Корнильевны. Она дочь здешнего управляющего и хороша поразительно.
В Петербурге она свела бы всех с ума.
— Это необходимо, батюшка!.. Я боюсь ее оставить здесь летом…
В хозяйском доме происходит нечто такое, что заставило меня не пускать ее к подруге детства
Надежде Корнильевне… Долго это делать нельзя, это может меня поссорить с моими хозяевами… Лучше удалить ее.
— Дай Бог, чтобы вы не обманулись
в ваших
надеждах, достойный друг… — сказал отец Иосиф.
Около полудня прибыло все общество, во главе с Корнилием Потаповичем. Не было только
Надежды Корнильевны, у которой от вечера разболелась голова и она отказалась от прогулки
в лес «по грибы».
Головная боль была только предлогом для
Надежды Корнильевны, чтобы не принимать участия
в пикнике.
Надежда Корнильевна воспользовалась отъездом всех из дому и вышла
в сад.
— Кроме того, я держу
в руках обоих отцов: одного
надеждой на обладание Ольгой Хлебниковой, а другого возможностью брака с Селезневой…
При возвращении общества
в дом
Надежда Корнильевна незаметно прошла через заднее крыльцо
в свое помещение. Туда к ней вскоре явился Корнилий Потапович.
С летами отношения их стали ровнее, но все же и тогда Федя, став Федором Осиповичем, был откровеннее и задушевнее с Ольгой Ивановной, чем с
Надеждой Корнильевной, тоже из девочек обратившихся
в барышень.
В год смерти матери
Надежды Корнильевны, когда стало известно, что она с братом переезжает к отцу
в Петербург, Федор Осипович
в одно из посещений дома Алфимовых сказал, что он подал прошение о переводе
в одну из петербургских больниц.
О нежных чувствах между «поповым сыном», как называл Неволина старик Алфимов, и
Надеждой Корнилий Потапович только догадывался, не придавая им особого значения, и только лишь при возникшем
в его уме проекте брака между его дочерью и графом Вельским стал иногда косо поглядывать на молодых людей.
Мы говорим небольшим, потому что большинство присутствовавших объясняло это выражение лица
Надежды Корнильевны понятным смущением невесты
в день свадьбы.
Предприняв вместе с Матильдой Руга, тоже присутствовавшей на балу и даже исполнявшей два номера
в концертном отделении, поход на состояние графа Вельского, стараясь для этого излечить графа Петра Васильевича от любви к
Надежде Корнильевне, онтпонял, что сам и незаметно для самого себя влюбился
в Алфимову с тою роковою последней вспышкою страсти пожившего и уже немолодого человека, которая туманит ум и может заставить человека решиться на все, включая и преступление.
Холодность
Надежды Корнильевны, скажем более, почти брезгливость относительно его, не уменьшали этой страсти, не уязвляли даже его самолюбия, чрезвычайно чувствительного
в других случаях, но напротив, все более и более, все сильнее и сильнее тянули его к молодой девушке, будущей графине Вельской.
Еще не видя
Надежду Корнильевну, он давал себе слово не поддаваться ее обаянию, здраво рассуждая, что из этого чувства не может быть ничего, кроме его собственного унижения и даже, быть может, несчастия, но при первом свидании с предметом своей любви все эти рассуждения разбивались
в прах и он снова страдал, мучился и старался безуспешно вызвать
в ней хотя малейшее к себе расположение.
Графиня
Надежда Корнильевна Вельская сидела с работой
в руках
в угловой гостиной, когда по ковру вдруг раздались чуть слышные шаги.
Подруга графини вскоре после проведенного вечера у полковницы Усовой уехала
в Отрадное к своим родителям, и несмотря на просьбы
Надежды Корнильевны, не была отпущена ими на ее свадьбу.
«Сама зовет!.. А он-то как будет рад… Это судьба», — решила Ольга Ивановна и, переговорив с родителями, которые тоже были тронуты последними письмами графини
Надежды Корнильевны, Уехала
в Петербург.
Графиня
Надежда Корнильевна стояла спиной к нему на коленях перед киотом с образами, и держала
в руке чей-то портрет.
Надежда Корнильевна взяла обеими руками его голову и поцеловала его
в лоб.
В то, что сама
Надежда Корнильевна польстилась на графский титул и на возможность играть роль
в высшем петербургском свете или же даже что она разлюбила его и полюбила другого, он не верил.
Наташа была скорее подругой, нежели горничной
Надежды Корнильевны. Крестьянка села Отрадного, первая ученица тамошней сельской школы, она по выходе Алфимовой из института была взята
в Москву и определена
в услужение барышне, а затем с нею же переехала
в Петербург.
—
Надежда Корнильевна, — начал он, — об этой минуте я мечтал
в течение многих бессонных ночей.
В ваших руках моя жизнь и смерть. Я знаю, что вы замужем, но вас выдали насильно. А теперь молю вас, ответьте мне на один вопрос, от которого зависит моя судьба. Любите ли вы своего мужа? Скажете вы «да», я клянусь вам — мы никогда больше не увидимся! Но если вы скажете «нет» — о, тогда я вправе носить ваш образ
в моем сердце как святыню и сделаю ради него все на свете.
— Не бросайте меня
в тьму безысходного отчаяния… Я так измучился! Пощадите!.. Будьте для меня тем же светлым ангелом
надежды, как и для всех, кто вас знает.
За несколько дней перед ним графиня
Надежда Корнильевна задумчиво сидела
в своем будуаре уже на зимней квартире.
Вдруг
в дверях залы появилась графиня
Надежда Корнильевна. На ее шее ярко сверкал бриллиантовый медальон
в виде сердца. Граф Петр Васильевич взглянул и бросился к ней, как безумный.
— Я знаю его, Матильда Францовна, но не знаю, зачем вы мне это сообщаете… — проговорила
Надежда Корнильевна, глядя ей
в глаза, спокойно, гордо и холодно, — хотя знаю также, что если вы передадите это и моему мужу, то ошибетесь
в расчете… Он верит мне, и между нами нет тайн… И скоро он окончательно научится различать своих истинных друзей от таких, которые его эксплуатируют.
В это время
в гостиную вошла Наташа и подала
Надежде Корнильевне письмо.
Так было и
в тот раз, когда Сигизмунд Владиславович торжественно предъявил доказательство неверности графини
Надежды Корнильевны, предложив графу Вельскому попросить ее надеть подаренный им медальон на бал к Корнилию Потаповичу.
Он сообщил ей о положении своих денежных дел, о
надежде на вторичное оправдание
в Калуге и некоторых планах будущего.
Графиня
Надежда Корнильевна сидела у себя
в будуаре среди целой груды полотна, батиста и кружев и с нежными мечтами женщины, впервые готовящейся быть матерью, рассматривала крошечные рубашечки, чепчики и остальные принадлежности для новорожденного.
— А какой у тебя здесь беспорядок… — рассмеялся граф Петр Васильевич, оглядывая комнату, но, мгновенно поняв
в чем было дело, еще раз с глубокой нежностью поцеловал руку
Надежды Корнильевны.
Надежда Корнильевна гнала от себя эту мысль, а она упорно все лезла ей
в голову.
«Но зачем муж вмешал
в это дело графа Стоцкого? — снова при воспоминании о Сигизмунде Владиславовиче поморщилась
Надежда Корнильевна. — Мог бы сам разузнать».
В ее голосе было что-то пророческое и настолько уверенное, что Сиротинина почти с
надеждой во взгляде посмотрела на нее.
Елизавету Петровну эти воспоминания, окружавшие ее днем и ночью, закаляли на борьбу, а для старухи-матери,
в сердце которой появилась
надежда, они стали почему-то еще более дорогими.
Вдруг с одной из скамеек поднялась и пошла навстречу графине скромно одетая дама,
в которой
Надежда Корнильевна узнала тетку Ольги Ивановны Хлебниковой — Евдокию Петровну Костину — за ней следовал ее муж Семен Иванович.
Графиня
Надежда Корнильевна встретила графа Сигизмунда Владиславовича с тем же плохо скрываемым отвращением, которое всегда внушало ей плотское чувство, сказывавшееся
в его глазах
в ее присутствии.
— И сомнение это раздули
в нем вы! — горько улыбнулась графиня
Надежда Корнильевна.
«Надо расчесться со старым долгом… На душе будет легче… — решил Корнилий Потапович. — Куда беречь, к чему?.. Хватит на все и на всех… По завещанию откажу все
Надежде, та тоже будет
в конце концов нищая… Ее муж игрок…»
Неточные совпадения
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно // Любви, как милое дитя. // Не говорит она: отложим — // Любви мы цену тем умножим, // Вернее
в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем //
Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Как рано мог он лицемерить, // Таить
надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно был он молчалив, // Как пламенно красноречив, //
В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Татьяна, милая Татьяна! // С тобой теперь я слезы лью; // Ты
в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты
в ослепительной
надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу жизни узнаешь, // Ты пьешь волшебный яд желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой // Твой искуситель роковой.
И чье-нибудь он сердце тронет; // И, сохраненная судьбой, // Быть может,
в Лете не потонет // Строфа, слагаемая мной; // Быть может (лестная
надежда!), // Укажет будущий невежда // На мой прославленный портрет // И молвит: то-то был поэт! // Прими ж мои благодаренья, // Поклонник мирных аонид, // О ты, чья память сохранит // Мои летучие творенья, // Чья благосклонная рука // Потреплет лавры старика!
Да, может быть, боязни тайной, // Чтоб муж иль свет не угадал // Проказы, слабости случайной… // Всего, что мой Онегин знал… //
Надежды нет! Он уезжает, // Свое безумство проклинает — // И,
в нем глубоко погружен, // От света вновь отрекся он. // И
в молчаливом кабинете // Ему припомнилась пора, // Когда жестокая хандра // За ним гналася
в шумном свете, // Поймала, за ворот взяла // И
в темный угол заперла.