Неточные совпадения
Будучи в крайне стеснительных денежных обстоятельствах, и, не
видя другого исхода, я решился жениться на ней, конечно, только для
того, чтобы получить ее приданое.
Когда наконец он пришел в себя,
то увидел, что сидит на палубе парохода, идущего на всех парах, по необозримому, сильно волнующемуся морю.
Перед ним одна за другой проходили картины его детства, юности — прошедшей в
том самом Петербурге, которого он даже и не
видел теперь, но чувствовал за этими стенами своей тюрьмы — заграничной жизни, привольной и сладкой жизни, перемены ощущений, подчас невзгод, но в общем надежд и мечтаний.
Дней через десять по приезде Мадлен де Межен в Брюссель, Савин поехал утром на почту и по возвращении домой Мадлен рассказала ему, что в его отсутствие приходил какой-то чиновник, желавший непременно его
видеть, и так как она сказала ему, что не знает, когда он вернется,
то посетитель стал ее расспрашивать о его имени, летах, месте его рождения и надолго ли он приехал в Бельгию, а также о
том, законная ли она жена или нет и как ее зовут.
Видеть друг друга заключенные не могли, так как в коридорах им было строго запрещено оглядываться, да и кроме
того, каждый из них до выхода из своей камеры, куда бы он ни выходил, обязан был надеть имеющуюся у каждого маску с капюшоном, закрывающим совершенно не только лицо, но и всю голову.
Кругом ее все было как-то чуждо, незнакомо. Даже свет был как будто не
тот, который она привыкла
видеть до сих пор.
— Насчет гонорара я вам ничего не могу сказать, я назначу себе вознаграждение, глядя по делу, я ведь не знаю еще, придется ли мне защищать вас одного или вместе с госпожей де Межен, в одной или в двух инстанциях. Я в этом отношении очень щепетилен, — добавил он — мое правило не обдирать клиентов, брать за свой труд, что следует по работе. Кроме
того, я
вижу, с кем имею дело, вы со мной, надеюсь, торговаться не будете, я не возьму с вас, поверьте мне, лишнего сантима.
Тяжело было ему
видеть в таком положении
ту, которую о так страстно любил, но он старался скрыть свое волнение и свои спокойствием ободрить и утешить ее.
Я
видел всю опасность моего фальшивого положения и мне нужно было во что бы
то ни стало покинуть французскую территорию как можно скорее.
Страдания научили его мыслить и заставили его забыть отчасти свое собственное «я», открыв ему глаза на
ту мировую картину страдания и гниль европейского общественного устройства, которых он до
тех пор не
видел, которые в эгоистическом наслаждении жизнью его не интересовали.
— А потому, что с
тех пор, как я
увидел маленькую лесную нимфу, она не выходит у меня из головы; все прочие женщины, будь они настоящие Аспазии, для меня теперь безразличны.
— Жаль мне делиться с вами. Если бы вас не было, я бы сделал
то же, потому что из них никто ничего не
видел.
— Прошу вас выслушать объяснение
того, что здесь произошло и что вы здесь
видели.
— Боже меня сохрани… Я его и видела-то всего два раза… Да к
тому же, он жених Нади.
То, что я
увидела, было ужасно!
Напрасно старались друзья пробудить во мне чувства, и только тогда, когда я
увидел Надю, я ощутил
то духовное удовлетворение,
тот внешний покой, которого я искал так долго и так напрасно.
— Очень многим! Всем! С
той минуты, как я вас
увидел, меня охватило чувство, которого я не испытывал никогда. Даже образ Нади отошел от меня на второй план и утонул в сиянии вашей чистоты! Если она не хочет спасти меня, сделайте это вы. Для вас это возможно. Полюбить меня вы не можете, так будьте мне хоть другом.
Ты должен
видеть, что я знаю больше, чем
те газеты, которые десять лет
тому назад извещали об убийстве известного подделывателя кредитных билетов и шулера Станислава Ядзовского.
— Да, графиня, но непреоборимое желание
увидеть вас одну и сказать вам все
то, что я перечувствовал с
тех пор, как
увидел вас впервые, придало мне смелость явиться сюда. Вы несчастны, графиня, — продолжал он, садясь возле нее и как бы не замечая, что она смотрит на него строго и вопросительно. — Вы не любите вашего мужа и ломаете себя, чтобы казаться любящей женой.
Хлебниковы,
видя такую настойчивость, и думая, что с женитьбою молодого графа опасность для Оли миновала, и кроме
того, получив сведения, что молодая графиня ведет затворницкую жизнь, решились наконец отправить дочь в Петербург.
Время и место возникновения пожара удостоверено было при следствии несколькими свидетелями. Из них первые очевидцы пожара, крестьяне Щевелев и Бобылев,
увидев, что у барского дома горит крыша, побежали на пожар и нашли дом запертым, а потому отбили замок у входных дверей в нижнем этаже; в антресолях огня еще не было. Когда же они открыли дверь, ведущую на чердак,
то идти туда было уже нельзя.
— Вещь очень простая, которую вы и сами знаете очень хорошо… Графиня не любит мужа — он не такой дурак, чтобы этого не
видеть, и кончится
тем, что полюбит вас.
— Помни, что ты сам этого потребовал!
Видишь ли… женщины не
то, что мы, — это организации нервные, утонченные, способные питать чувство одним воображением и все-таки сохранять это чувство целые годы. Графиня тебя не любит, да едва ли когда-нибудь и привяжется к тебе, потому что она прежде любила…
Какая-то непреодолимая сила тянула его туда. Им руководило, кроме
того, предчувствие, что случай поможет ему
увидеть графиню Надежду Корнильевну Вельскую. Это предчувствие не обмануло его.
— Благодарю вас, благодарю… Ведь с
тех пор, как я
увидел вас, мне в душу заглянул какой-то свет добра и истины, и я поклялся, что сделаю все на свете, чтобы добиться вашего расположения, а быть может…
Всякий юрист, а
тем более следователь, — человек ремесла, и его взгляды бывают всегда односторонни, он
видит все в черном цвете и всякий обвиняемый ему кажется преступником.
Елизавета Петровна рассказала о
том, что она
видела Машу вчера на улице, беседующею с Владимиром Игнатьевичем.
Вошел лакей гостиницы и сообщил, что госпожу Дубянскую желает
видеть какой-то господин по
тому делу, по которому она приехала в Москву.
— Елизавета Петровна, — заговорил он дрожащим от волнения голосом. — Не отвергайте человека, которого привело к вам раскаяние. Вы
видели, что я сумел обмануть и судей, и присяжных, и сделался снова полноправным и свободным человеком. Следовательно, не страх, а глубокое, мучительное раскаяние в
том, что я осиротил и обездолил вас, приводит меня к вам.
— Здравствуй… — проговорил он, входя. — Рад
видеть, что ты здрав и невредим, а
то вчера на репетиции все думали, что ты болен.
— О! Не говорите мне о ней! У меня с нею все покончено! И если я в чем
вижу милость Бога ко мне,
то это в
том, что возле меня вы.
Ириша все неукоснительно докладывала Матильде Францовне.
Та была недовольна, хотя
видела, что ее наперсница искренна и получала сведения из верного источника.
— А между
тем, — продолжал он, — я нахожу вас среди чужих людей, грустной и, видимо, несчастной. Это выше моих сил, мне тяжело было бы
видеть вас счастливою с другим, но несчастной
видеть еще тяжелее… Я был когда-то вашим другом… Вы сами дали мне право считаться им. Теперь же я скажу вам, что я любил и люблю вас без конца.
—
То есть, как все… Я
вижу состояние вашего духа,
вижу вас одинокой и могу догадываться, — поправился Долинский, сам испугавшись впечатления своих первых слов.
— Нет, — покачала головой молодая девушка, — мне осталось только умереть… Он меня не любит… Я в
том убедилась… К родителям я не вернусь… Ему я не нужна… Он не знает, как от меня отделаться… Я сама
вижу…
«Милая, бедная мама! Какой удар вынесла ты, прочтя письмо. Но ты, дорогая, ты одна, я глубоко уверен в этом, не поверишь, что твой сын бесчестный человек. Не поверила бы ты, если бы я сам даже признался в преступлении… Но
тем более тяжело твое несчастье.
Видеть невинного сына, заклейменного обществом страшным именем вора, тяжелее во сто крат, чем знать, что заблудшее дитя несет заслуженное наказание».
— Вот
видите…
Тем больше причин успокоиться и заснуть… А я пойду…
— Кроме
того, мне приходится там встречаться с молодым Алфимовым, которого я считаю хотя, быть может, и не самостоятельным, но зато главным виновником несчастья Дмитрия Павловича. Я уже
видела его.
— Если бы вы сами
видели, что делалось с ним, когда заговорили о растрате в его конторе и когда я высказала мое мнение, что Дмитрий Павлович жертва негодяя, скрывшегося за его спиной, причем как бы нечаянно взглянула на него,
то вы сами бы поняли, что, несомненно, взял деньги он.
— Вот
видите, вместо
того, чтобы вы делали мне одолжение, я оказываю вам услугу… Вам выгодно будет исполнить мою просьбу, притом вы приобретете во мне друга юности, который громко везде будет именовать вас графом Стоцким.
— Эх, вы, горемычная! — продолжала брюнетка не
то с жалостью, не
то с презрением. — Ничего, я
вижу, вы здешнего не понимаете. Ну, да ложитесь спать с дороги, — сказала она, увидав, что молодая девушка окончила завтракать и уже выпила кофе. — Вечером я зайду, там будет видно.
— А
то видишь ли… Будет она тебе бросаться с крыши, чтобы сохранить свою честь… Не
тому она училась у нашей полковницы.
— Это вполне соответствует моим обязанностям, — сказал
тот, — притом же разъяснение этого дела меня самого крайне интересовало… Я с самого начала
видел в нем нечто загадочное, но обстоятельства сложились так, что я был бессилен что-либо сделать для обвиняемого.
Разъехавшиеся из квартиры Сиротининых, из этого вновь свитого гнездышка, гости были все под
тем же впечатлением будущего счастья молодых, счастья, уверенность в котором, как мы
видели, жила в сердцах новобрачных.
Неточные совпадения
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. //
То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. //
То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, //
То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке,
видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани
видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В
то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу
видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно
та же, как была.
Адриатические волны, // О Брента! нет,
увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на воле // С венецианкою младой, //
То говорливой,
то немой, // Плывя в таинственной гондоле; // С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и любви.