Неточные совпадения
На пароходе поднялась
та суматоха, которая всегда сопровождает прибытие судна на конечную пристань. Пассажиры, которых
было на этот раз очень много, собирали свои пожитки или же просто бесцельно слонялись взад и вперед, чтобы укоротить время до выпуска на землю, время, которое должно пройти
в исполнении портовых формальностей.
Вопрос о
том, действительно ли «красавчик»
был русский или принятый за такового только по ошибке решен окончательно не
был; мнения пассажиров разделились: дамы
были на стороне признания его чистокровным французом, понятие о котором
в дамском уме соединяется с идеалом галантного, мужественного, сильного телом и духом красавца, а к такому идеалу, по мнению пароходных дам, подходил «таинственный пассажир».
— Но это совершенно противозаконно, мне кажется, что с введением судебных уставов никто не может
быть арестован без надлежащего постановления о
том, исходящего от судебной власти, так что содержание мое
в тюрьме я считаю совершенно противозаконным.
— Мне кажется, что это совершенно лишнее, когда у меня
есть все необходимые бумаги и формальный паспорт, удостоверяющие кто я такой, и если желают проверить подлинность этих документов,
то достаточно, мне думается, телеграфировать
тем официальным лицам, которые их выдали, начиная с русского консула
в Триесте господина Малейна, который меня лично знает и подтвердит не только подлинность выданного им мне паспорта, но и опишет мои приметы, что докажет, что я именно
то лицо, за которое себя выдаю.
С Савина за перевозку денег не спрашивали, но отправили по этапу, выдавая ему на харчи «дворянский порцион»,
то есть пятнадцать копеек
в день.
Сначала он не обратил на него внимания, так как Лизаро
был одет
в арестантский халат, но когда он снял с себя его и оказался
в весьма потертом пиджаке,
то этот туалет, редкий между арестантами из простых, бросился
в глаза Николаю Герасимовичу, и он спросил унтер-офицера, указывая на арестанта
в пиджаке...
Жена моя
была страшная кокетка, а я ревновал ее, и кончилось все это
тем, что
в один прекрасный день она уехала из Одессы сухаживающим за нею гусарским офицером.
Будучи в крайне стеснительных денежных обстоятельствах, и, не видя другого исхода, я решился жениться на ней, конечно, только для
того, чтобы получить ее приданое.
В купе кроме нас двоих никого не
было, и вот вдруг ночью,
в то время, как я уже спал, слышу сквозь сон стоны.
Вы знаете, что
в России для
того, чтобы
быть вполне полноправным гражданином, надо состоять из трех главных основных элементов: души, тела и паспорта.
Сначала я не сознавался, но когда меня уличили
в составлении подложных документов, по которым я жил и женился, а также
в том, что я уже
был женат, пришлось волей-неволей мне сознаться и раскрыть мое настоящее имя.
Следствие длилось около года, после
того меня осудили к лишению всех особенных лично и по состоянию присвоенных прав и преимуществ и к ссылке на житие
в Иркутскую губернию, а потом повезли судить по другим городам, где мною совершены
были остальные преступления.
— Один черт, разница только
та, что нас, дворян, тогда отправляют
в казенном арестантском платье, да и
то, если
есть протекция
в губернском правлении, можно выхлопотать идти
в своем. Там же,
в Сибири, что поселенец, что сосланный на житие — безразлично.
Савин не мог положительно добиться ничего купить на свои деньги, и на его требования ему
было категорически объявлено, что выписка продуктов делается один раз
в неделю, по субботам, а так как этап прибыл
в понедельник,
то ему предоставлялось ждать и голодать целых пять дней.
Зная Медиша за прекрасного человека, Савин
был уверен, что Медиш не посмотрит на
ту обстановку,
в которой он теперь находится, и приедет проведать его, а также, конечно, прикажет смотрителю обращаться с ним по-человечески.
В Петербург этапы бывают большею частью не велики, и
тот, с которым отправили Савина, состоял всего из тридцати человек,
в числе которых «привилегированный»
был один он.
Он
был до
того потрясен, что по прибытии на пароход впал
в какое-то бессознательное состояние.
Для этого нужно
было взять один из многочисленных спасательных кругов, висевших на борту парохода, и надев его на себя, броситься
в море во время прохода «Корнилова» близ этого румынского острова. Ночная
темь должна скрыть бегство.
Разница
была, впрочем,
та, что там он
был при деньгах и, значит, мог пользоваться всеми удобствами,
в дом же предварительного заключения он буквально прибыл без гроша и даже без табаку.
Кто не испытал разлуки, разлуки насильственной,
тот не
в силах
будет понять страданий, которые переносят разлученные силою, не всякому
будет легко представить себе
ту радость,
то счастье, которое испытал Николай Герасимович при приезде
в Брюссель любимой женщины посте этой долгой насильственной разлуки.
В России привыкли смотреть на вещи иначе, чем смотрят люди за границей, поэтому русским и не приходит
в голову, например, таких вещей, чтобы
в Бельгии хлопотали об интересах Германии и Франции, как о своих собственных, а между
тем то, чего русские почти не знают и не понимают,
то есть международная солидарность, существует во всей Западной Европе.
Кроме
того, хотя никакой формальной прописки паспортов
в Бельгии не существует, но
есть другие меры, вполне заменяющие ее.
В нескольких словах он передал Мадлен
тот образ действия, которого они должны
были держаться, и
те показания, которые она должна
была дать, если ее спросят о нем.
Что же касается до оскорбления, нанесенного мной полицейскому комиссару и агентам полиции,
то я
был вынужден это сделать, вследствие их неприличного поведения и вторжения
в спальню женщины, с которой я живу.
Сначала я просил вошедшего комиссара очень вежливо выйти из комнаты, так как я
был еще не одет, а моя сожительница лежала
в постели, а когда он отказался это исполнить и назвал женщину, которую я уважаю, кокоткой,
то я не выдержал и действительно вытолкнул его и его спутника из моей спальни.
Между прочими разъяснениями, он передал ему, что если он желает довольствоваться на собственный счет,
то может это сделать и даже получить более комфортабельно меблированную комнату, так называемую «pistole», с платою по десяти сантимов
в день,
то есть три франка
в месяц.
За все это
была назначена плата
в три франка
в день, а если Николай Герасимович пробудет более месяца,
то восемьдесят франков
в месяц.
Видеть друг друга заключенные не могли, так как
в коридорах им
было строго запрещено оглядываться, да и кроме
того, каждый из них до выхода из своей камеры, куда бы он ни выходил, обязан
был надеть имеющуюся у каждого маску с капюшоном, закрывающим совершенно не только лицо, но и всю голову.
Последний не заставил себя долго ждать и к вечеру
того же дня,
в который Савин послал ему письмо, ответил телеграммой, что
будет в тюрьме на другой день утром.
— Что же касается до госпожи де Межен, — добавил он, —
то я уверен
в возможности освободить ее под залог. Я побываю у нее, а также у французского консула, с которым я знаком и содействие которого
будет очень важно для дела.
— Насчет гонорара я вам ничего не могу сказать, я назначу себе вознаграждение, глядя по делу, я ведь не знаю еще, придется ли мне защищать вас одного или вместе с госпожей де Межен,
в одной или
в двух инстанциях. Я
в этом отношении очень щепетилен, — добавил он — мое правило не обдирать клиентов, брать за свой труд, что следует по работе. Кроме
того, я вижу, с кем имею дело, вы со мной, надеюсь, торговаться не
будете, я не возьму с вас, поверьте мне, лишнего сантима.
Уезжали все заключенные, требуемые
в суд,
в девять часов утра и находились там до шести часов вечера,
то есть до окончание дела
в суде и возвращения кареты
в тюрьму.
Тяжело
было ему видеть
в таком положении
ту, которую о так страстно любил, но он старался скрыть свое волнение и свои спокойствием ободрить и утешить ее.
Во время
тех же поездок
в суд Николай Герасимович Савин познакомился с двумя очень милыми людьми: депутатом бельгийской палаты Ван-Смиссеном, обвинявшемся
в убийстве своей жены из ревности, и французом графом Дюплекс де Кадиньян — любовником этой убитой мужем женщины, который, увлекшись ею, наделал
в Брюсселе более миллиона долгов, а после ее смерти уехал
в Ниццу, не расплатившись со своими кредиторами и поднадув несколько простаков-бельгийцев, почему и
был привлечен к суду за мошенничество.
Это оправдание последовало уже после отъезда Савина из Бельки, и он узнал о нем из газет, но
в то время, когда Николай Герасимович с ним встречался, он
был приговорен к пятнадцатилетнему заключению
в тюрьме и дело его находилось по его кассационной жалобе
в кассационном суде.
Граф де Кадиньян
был признан виновным
в восемнадцати мошенничествах, а так как, по бельгийским законам, наказание полагается не одно по совокупности, как
в России, а за каждое преступление полагается отдельное наказание,
то бедный граф
был приговорен к восемнадцати наказаниям, по три месяца одиночного заключения каждого, что составит весьма почтенную цифру
в четыре с половиною года одиночного заключения.
Надо заметить, что следствие
в Бельгии ведется по французской системе,
то есть следователь старается всячески запутать обвиняемого разными неожиданностями, вымышленными сведениями и даже запугиванием.
Следствие обнаружило и установило разными допросами свидетелей и полицейских властей
в Париже, Ницце, Берлине и Дусбурге, которым
была предъявлена фотографическая карточка Савина, что он, действительно,
то лицо, которое проживало во Франции и Германии под именем русского офицера Николая Савина, который
был арестован по требованию русских властей и впоследствии бежал.
Мне кажется, что такая защита имеет достаточно прочные основания,
тем более, что у нас
есть свидетель,
в лице Мадлен, а у обвинения ничего нет положительного, чтобы разбить наши доводы и доказать, что я живу теперь под чужим именем.
— Удайся нам убедить суд, — начал снова Николай Герасимович, — что я действительно проживал во Франции, а не
в Бельгии под чужим именем, добейся я таким образом оправдательного приговора по обвинению
в ношении чужого имени, тогда если я и
буду обвинен по делу об оскорблении полиции,
то под именем маркиза де Траверсе, а не Савина, и этот приговор суда
будет мне служить самым лучшим доводом против требуемой Россией моей выдачи: требуют не маркиза де Траверсе, а Савина, с которым я
в силу уже приговора бельгийского суда, ничего общего иметь не
буду…
Когда наконец режиссер — судебный пристав — пришел за подсудимыми,
то они уже
были готовы для отражения всякой атаки со стороны их общего врага — прокурора — и спокойно, даже торжественно, вошли
в зал заседания, где и заняли места впереди своих защитников.
Показания их относились только к факту оскорбления их подсудимыми,
то есть к обвинению
в неповиновении властям и оскорблении должностных лиц.
Что касается до обвинения Савина
в ношении чужого имени,
то по этому делу свидетелей никаких не
было, а
были прочитаны разные показания, данные официальными лицами во Франции и Германии.
Дело
в том, что
в то время, когда я жуировал во Франции с господином Савиным, чье имя я носил, случилось несчастье:
в России против него
были возбуждены разные уголовные и политические преследования, ему пришлось покинуть родину и бежать
в Америку.
Но этим самым я отдавался добровольно
в руки французского правосудия, не только по этому нарушению военного закона, но также и по другим преступлениям, вытекающим из моего проживательства под чужим именем, как, например, подписи разных актов и долговых обязательств, что могло
быть легко подведено под преступление «подлога» и, кроме
того, изменить данной моему отцу клятве.
Последний,
тот самый, который
в день ареста допрашивал Мадлен
в полицейском бюро, встал, откашлялся и,
выпив глоток воды из стоявшего на его пюпитре стакана, начал...
Если бы предстоящий перед вами подсудимый действительно
был маркиз де Траверсе, он, конечно, с самого начала следствия поспешил бы указать таких лиц, которые знали его до проживания по именем Савина,
то есть лиц, знавших его не во Франции, а
в России, где он родился и жил почти до тридцатилетнего возраста.
Я надеюсь, что суд
в этом со мною согласится. Показаниям же госпожи де Межен не может
быть дано веры, так как суду хорошо известны отношения к ней обвиняемого, его любовь и преданность ему. Что же касается обвинения обоих подсудимых
в оскорблении словами и действиями полицейского комиссара и агентов полиции, а также
в сопротивлении властям,
то все это доказано и не отрицается самими обвиняемыми. О чем же тогда говорить, как не о применении закона?
Обратись к обвиняемому со своими требованиями господин комиссар вежливо, предъяви он ему сразу приказ прокурора, без которого никто не может
быть арестован, а главное, не позволь он себе врываться
в его спальню и оскорблять ни
в чем не повинную и вполне уважаемую женщину,
то, конечно, ничего бы не случилось.
Если общественное мнение порицает и суд наказывает так строго за такого рода проступок частных лиц,
то как же они должны порицать лиц официальных, настолько забывающихся, что позволяют себе во время исполнения своих служебных обязанностей оскорблять женщину,
тем более, не давшую на это ни малейшего повода, как
было в данном разбираемом нами случае.