Неточные совпадения
— Ну, перестань плакать, теперь слезами не поможешь, да и ничего опасного для себя я не вижу в моем аресте, — старался успокоить ее Савин, — пока нет требования о выдаче меня от русской судебной власти. За ношение чужого имени не
Бог весть какое наказание: недели две ареста, так что я могу
быть освобожден раньше, нежели что-нибудь придет из России.
— Нисколько, садитесь, я так рада вас видеть… Мне даже именно в настоящую минуту
была нужна мощная поддержка… Я мысленно молилась о ней
Богу, и вы, батюшка, явились как бы Его посланником…
Что
будет дальше, не знаю, но до сих пор
Бог миловал…
—
Будь по-твоему… Дай
Бог, чтобы не я, а ты оказалась права.
«Дай
Бог, чтобы не
было поздно…» — подумали оба.
— Я помню, — отдался воспоминаниям и граф Стоцкий, — это
было в то время, когда мы бежали и остановились в Москве, где я по твоей протекции нашел пристанище в доме Подгурского. Он тогда говорил, что
Бог знает что дал бы, чтобы кто-нибудь убрал с его дороги молодого поляка.
— Даст
Бог, выиграю… Когда
будете играть опять?
— Не строга, а справедлива… Не все, конечно, таковы… Ну, да те, хорошие-то, единицами считаются…
Есть у меня одна такая на примете, кабы привел
Бог, ох, как счастлива
была бы я за Митю.
— Христом
Богом просили позволения увидеть вас… Говорили, что это, может
быть, в последний раз в жизни. Ах, ваше сиятельство, сжальтесь над ним!.. Глядя на него, просто плакать хочется.
— Не мучьте меня… — произнесла графиня. — Удовольствуйтесь тем, что знаете, что я любила вас всеми силами своей души, что молила
Бога быть вашею женой.
— Она полюбила… и не могла совладать со своей любовью. Все,
Бог даст, устроится, и она
будет счастлива… — заметила Дубянская в утешение огорченному отцу.
Молодая девушка вышла из кабинета, едва сдерживая слезы. «Такую глупость, как связать себя с этой дурой, можно
было сделать только в порыве… Уж правду говорят, захочет
Бог наказать, разум отнимет».
— Ну, так и слава
Богу, что это так! — торжественно и серьезно сказал Сергей Павлович. — В дружбу мою вы до сих пор верили… Поверьте же и любви моей и согласитесь
быть моей женой…
—
Бог с вами, что вы говорите, Любовь Аркадьевна! Вы молоды и чисты, а потому доверчивы… Неелов
был первый человек, который сумел заговорить с вами языком, понятным вашему сердцу, да еще и при таких обстоятельствах. Виноваты ли вы, что поверили ему?.. Ну, а теперь говорю с вами я и прежде всего объявляю, что если отец ваш и благословит наш брак, я заранее отказываюсь от его богатства… согласны вы?
— Поезжай с
Богом, — тихо проговорила Анна Александровна, — уже одно твое негодование и волнение успокоили меня. Около Мити, значит, не одно, а два любящих сердца…
Есть, значит, в мире два существа, которые не считают его вором.
— Я готов, но до моего участия еще далеко… Следствие только что начато… Дай
Бог, чтобы вашему жениху и не надо
было бы моих услуг…
— Дай-то
Бог… Но это дело интересует меня теперь вдвойне из-за личности графа Стоцкого. Не мог же человек измениться так нравственно и даже физически. Надо
будет съездить к Гемпелю. Где он живет?
— Уж не знаю, батюшка, как и благодарить вас… Помоги вам
Бог, век за вас
буду молиться Пресвятой Владычице Божьей матери…
— Так вы, значит, не знаете, что Оля
была загублена в вашем доме и теперь она живет в Москве, в монастыре и решила посвятить себя
Богу. Я и ее мать говорили с ней по душе, но она отказалась назвать имя своего обольстителя… Ну, да мы-то все равно его знаем…
— Ты неопытный подсудимый… Ну, да
Бог с тобой… Я перестал бы тебя уважать, если бы ты упустил случай воспользоваться влюбленной девчонкой… Свиданье
было назначено… Ты пошел…
Бог весть, что
было бы с ней, если бы за нее не вступилась прибежавшая на крик брюнетка.
— Благополучно, так благополучно, и слава
Богу… Тебе надо
будет сегодня вечером уехать.
— Но теперь, слава
Богу, все разъяснилось… Для моего сына это,
быть может, послужит уроком.
— Поймете, барышня, все вам расскажу на чистоту, душу свою облегчу… Пусть и близкие вам люди слушают… В старом грехе
буду каяться, ох, в старом… Не зазорно… Может, меня Господь
Бог за это уже многим наказал, не глядите, что богат я, порой на сердце, ох, как тяжело… От греха… По слабости человеческой грехом грех и забываешь… Цепь целая, вериги греховные, жизнь-то наша человеческая…
— Выросла ваша матушка, дай
Бог ей царство небесное, красавицей-раскрасавицей… Вы несколько на нее похожи, но, не скрою, красивее вас она
была…
— А теперь до свиданья… Не
буду мешать вам проводить первый день свиданья… Дай
Бог, чтобы вся ваша жизнь прошла в таких же радостях, какие принес вам сегодняшний день.
— Не говори, молчи. Дай поплакать, это слезы счастья… Ведь всего месяц назад я не могла думать, что все так хорошо, скоро и счастливо устроится… Ведь сколько я пережила за время твоего ареста, один
Бог знает это, я напрягала все свои душевные силы, чтобы казаться спокойной… Мне нужно
было это спокойствие, чтобы обдумать план твоего спасения, но все-таки сомнение в исходе моих хлопот грызло мне душу… А теперь, теперь все кончено, ты мой…
Успокоившись теперь, я не нахожу в сердце к нему жалости, несмотря на то, что он
был отец моего милого крошки, которому
Бог так мало определил пожить на этом свете…
— Как знать… Но если и осудят меня,
Бог с ними… Я
была так далека от них всех и останусь далека… Друзья же мои, их немного, меня знают… — она как-то невольно протянула руку Федору Осиповичу.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде
был принят как жених; // Таков обычай деревенский; // Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (
Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя,
был глуп и нем.
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак, дай
Бог им долги дни!
Но, может
быть, такого рода // Картины вас не привлекут: // Всё это низкая природа; // Изящного не много тут. // Согретый вдохновенья
богом, // Другой поэт роскошным слогом // Живописал нам первый снег // И все оттенки зимних нег; // Он вас пленит, я в том уверен, // Рисуя в пламенных стихах // Прогулки тайные в санях; // Но я бороться не намерен // Ни с ним покамест, ни с тобой, // Певец финляндки молодой!
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот
Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много
есть; // Куда мне их и перечесть». —