— С тех пор, как московские тираны выволокли его в цепях из
родных стен и принудили постричься в Муроме; напрасно я старалась подкупить стражу, лила золото как воду, они не выпустили его из заключения и доныне, не дозволили иметь при себе моих сокровищ для продовольствия в тяжкой иноческой жизни… Но к чему клонится твой вопрос? Нет ли о нем какой весточки? — с трепетным волнением проговорила она.
Неточные совпадения
— Честь тебе и слава! — отвечала Марфа. — Все равно умереть: со
стены ли
родной скатится голова твоя и отлетит рука, поднимающая меч на врага, или смерть застанет притаившегося… Имя твое останется незапятнанным черным пятном позора на скрижалях вечности… А посадники наши, уж я вижу, робко озираются, как будто бы ищут безопасного места, где бы скрыть себя и похоронить свою честь…
— С тех пор, как московские тираны выволокли его из
родных стен и принудили постричься в Муроме; напрасно я старалась подкупить стражу, лила золото, как воду, они не выпустили его из заключения и доныне, не дозволили иметь при себе моих сокровищ для продовольствия в иноческой жизни… Но к чему клонится твой вопрос? Нет ли о нем какой весточки? — с трепетным волнением проговорила она.
Неточные совпадения
По
стенам даже ползали не знакомые нам насекомые, не
родные клопы и тараканы, а какие-то длинные жуки со множеством ног.
Всякие попытки его изменить эту жизнь разбивались, как о каменную
стену, об ее уверенность, поддерживаемую всеми ее
родными и знакомыми, что так нужно.
Старик прослыл у духоборцев святым; со всех концов России ходили духоборцы на поклонение к нему, ценою золота покупали они к нему доступ. Старик сидел в своей келье, одетый весь в белом, — его друзья обили полотном
стены и потолок. После его смерти они выпросили дозволение схоронить его тело с
родными и торжественно пронесли его на руках от Владимира до Новгородской губернии. Одни духоборцы знают, где он схоронен; они уверены, что он при жизни имел уже дар делать чудеса и что его тело нетленно.
Всей силой наперли миршенские! Не устоять бы тут якимовским, втоптали бы их миршенцы в грязную речку, но откуда ни возьмись два брата
родных Сидор да Панкратий, сыновья якимовского кузнеца Степана Мотовилова. Наскоро стали они строить порушенную
стену, быстро расставили бойцов кого направо, кого налево, а на самой середке сами стали супротив Алеши Мокеева, что последний из хоровода ушел, — больно не хотелось ему расставаться с бедной сироткою Аннушкой.
«Так я найдëн и поднят был… // Ты остальное знаешь сам. // Я кончил. Верь моим словам // Или не верь, мне всё равно. // Меня печалит лишь одно: // Мой труп холодный и немой // Не будет тлеть в земле
родной, // И повесть горьких мук моих // Не призовет меж
стен глухих // Вниманье скорбное ничье // На имя темное мое.