Неточные совпадения
«Кто же тебе предлагает
быть государем нашим, Великого Новгорода, тех самих ведаешь, и то, как подобает наказывать за криводушие. Мы здесь также управились со своими предателями, и ты не взыскивай с нас за самосуд, данный нам предком твоим, Ярославом Великим, каковым мы нынче и воспользовались, сиречь,
в силу оного дозволения, не преступая нашей к тебе чтимости и покорности».
— Ах ты, мои родные! Сгубил тебя варвар, мою крошечку!.. Заплатит ему Бог, — стала
было причитать Лукерья Савишна, но
силы ее оставили и она,
в последний раз всплеснула руками, как сноп упала возле дочери.
До него князья московские, начиная с Ивана Даниловича Калиты, и московский народ, словно молча, не понимая друг друга, трудились над освобождением от татар, и
в этой молчаливой работе,
в этой тайне, которую знали все, но и друг другу не высказывали, — чувствовали свою
силу и свое превосходство над жителями прочих русских областей, которые жили сами по себе, а об общем деле не помышляли и тяготы его не несли, каковы
были, например, новгородцы.
«Подавай нам суд и правду!» — кричали они, не ведая ни
силы, ни могущества московского князя. — «Наши деды и отцы
были уже чересчур уступчивы ненасытным московским князьям, так почему же нам не вступиться и не поправить дела. Еще подумают гордецы-москвитяне, что мы слабы, что
в Новгороде выродились все храбрые и сильные, что вымерли все мужи, а остались дети, которые не могут сжать меча своей слабой рукой. Нет, восстановим древние права вольности и смелости своей, не дадим посмеяться над собой».
Это не устрашило новгородцев, они надеялись на собственные свои
силы и на мужество всегда могучих сынов св. Софии, как называли они себя, продолжали своевольничать и не пускали на вече никого из московских сановников.
В это время король польский прислал
в Новгород послом своего воеводу, князя Михаила Оленьковича, и с ним прибыло много литовских витязей и попов. Зачем
было прислано это посольство, долго никто не знал, тем более что смерть новгородского владыки Ионы отвлекла внимание заезжих гостей.
Перед ними стоял тот, слава о чьих подвигах широкой волной разливалась по тогдашней Руси, тот, чей взгляд подкашивал колена у князей и бояр крамольных, извлекал тайны из их очерствелой совести и лишал чувств нежных женщин. Он
был в полной
силе мужества, ему шел тридцать седьмой год, и все
в нем дышало строгим и грозным величием.
В борьбе с издревле ненавистными для русского человека немцами искали вольные дружинники ратной потехи, когда избыток
сил молодецких не давал им спокойно оставаться на родине, когда от мирного безделья зудили богатырские плечи. Клич к набегу на «Божьих дворян», как называли новгородцы и псковитяне ливонских рыцарей, не
был никогда безответным
в сердцах и умах молодежи Новгорода и Пскова, недовольной своими правителями и посадниками — представителями старого Новгорода.
Гритлих, или лучше отныне
будем называть его настоящим русским именем — Григорий наконец проснулся и открыл глаза. Он не слыхал почти ничего происходившего вокруг него
в эту ночь. Усталый до крайнего истощения
сил, он спал, как убитый. Звуки голосов и оружия, правда, отдавались
в его ушах, но как бы сквозь какую-то неясную, тяжелую дремоту, и не могли нарушить его крепкий сон.
Москвитян
было больше числом, но Чурчила, предводительствуя новгородцами, сохранял равновесие
сил, сражаясь
в центре.
Дмитрий один не
в силах был отражать их напора. К тому же какой-то лях, вмешавшийся
в число сражающихся, вскоре бежал и расстроил своих.
Он не
в силах был договорить. Его голос оборвался, и он замолк.
Чурчила, оторопев
было сначала, схватил эту руку своей так сильно, что та отпала, будто оторванная. Почувствовав нечто около себя, он с
силой отпихнул это
в сторону, и услышал, как неведомое существо ударилось об пол и что-то посыпалось из-за стены.
Орда с Литвой как две ужасные тени заслоняли мир от России и
были ее единственным политическим горизонтом. Россия
была слаба, так как не ведала
сил,
в ней сокрытых.
Обнаруживала ли ими болеющая душа скорбную тайну своей болезни, что не успел образоваться и окрепнуть начинавший в нем строиться высокий внутренний человек; что, не испытанный измлада в борьбе с неудачами, не достигнул он до высокого состоянья возвышаться и крепнуть от преград и препятствий; что, растопившись, подобно разогретому металлу, богатый запас великих ощущений не принял последней закалки, и теперь, без упругости, бессильна его воля; что слишком для него рано умер необыкновенный наставник и нет теперь никого во всем свете, кто бы
был в силах воздвигнуть и поднять шатаемые вечными колебаньями силы и лишенную упругости немощную волю, — кто бы крикнул живым, пробуждающим голосом, — крикнул душе пробуждающее слово: вперед! — которого жаждет повсюду, на всех ступенях стоящий, всех сословий, званий и промыслов, русский человек?
Как ни старался Левин преодолеть себя, он был мрачен и молчалив. Ему нужно было сделать один вопрос Степану Аркадьичу, но он не мог решиться и не находил ни формы, ни времени, как и когда его сделать. Степан Аркадьич уже сошел к себе вниз, разделся, опять умылся, облекся в гофрированную ночную рубашку и лег, а Левин все медлил у него в комнате, говоря о разных пустяках и не
будучи в силах спросить, что хотел.
Неточные совпадения
Теперь с каким она вниманьем // Читает сладостный роман, // С каким живым очарованьем //
Пьет обольстительный обман! // Счастливой
силою мечтанья // Одушевленные созданья, // Любовник Юлии Вольмар, // Малек-Адель и де Линар, // И Вертер, мученик мятежный, // И бесподобный Грандисон, // Который нам наводит сон, — // Все для мечтательницы нежной //
В единый образ облеклись, //
В одном Онегине слились.
Но так и
быть: я сам себе // Противиться не
в силах боле;
Неправильный, небрежный лепет, // Неточный выговор речей // По-прежнему сердечный трепет // Произведут
в груди моей; // Раскаяться во мне нет
силы, // Мне галлицизмы
будут милы, // Как прошлой юности грехи, // Как Богдановича стихи. // Но полно. Мне пора заняться // Письмом красавицы моей; // Я слово дал, и что ж? ей-ей, // Теперь готов уж отказаться. // Я знаю: нежного Парни // Перо не
в моде
в наши дни.
— Теперь тот самый, у которого
в руках участь многих и которого никакие просьбы не
в силах были умолить, тот самый бросается теперь к ногам вашим, вас всех просит.
— Ну нет,
в силах! У тетушки натура крепковата. Это старушка — кремень, Платон Михайлыч! Да к тому ж
есть и без меня угодники, которые около нее увиваются. Там
есть один, который метит
в губернаторы, приплелся ей
в родню… бог с ним! может
быть, и успеет! Бог с ними со всеми! Я подъезжать и прежде не умел, а теперь и подавно: спина уж не гнется.