Неточные совпадения
Подобного смельчака, впрочем, и не
было:
как кремль,
так и местность, его окружающая, известная под именем Китай-города,
были совершенно пустынны, и на первый взгляд можно
было подумать, что находишься в совершенно безлюдном месте, и лишь слышавшийся отдаленный или,
быть может, разносимый ветром лай собак давал понять, что кругом
есть жилища живых, но спящих или притаившихся обывателей.
Белокаменная, каковою в то время она далеко не
была,
так как большинство теремов боярских
были деревянные, подлый же народ —
так назывались тогда простые, бедные люди — ютился в лачугах и хижинах, переживала в это время, вместе со всею Русью, тяжелые годы.
Менее всего можно
было ожидать встретить кого-нибудь в описываемый нами вечер 16 января, когда на дворе стояла
такая погода, в которую,
как говорится, хороший хозяин и собаки за ворота не выпустит.
В описываемую нами эпоху лобное место
было днем самым оживленным в городе. Это место смерти более всего проявляло жизни,
так как без казни не проходило ни одного дня, и приспособления к ней, в виде громадного эшафота, виселицы и костров,
так и не убирались с площади, в ожидании новых и новых жертв человеческого правосудия и уголовной политики.
День 16 января 1569 года тоже не обошелся без казни, хотя при этом, по распоряжению самого царя, не
было пролито крови,
так как день этот
был годовщиной венчания его на царство.
Город
был все
так же пустынен, и телегу с четырьмя гробами провожал лишь какой-то юродивый, которых в столице
было много в те тяжелые времена, и народ любил и уважал их,
как «людей Божиих», боязливо прислушиваясь к их предсказаниям в надежде на лучшее будущее.
Сан боярский
был издавна высшею степенью в государстве. Малюта
был честолюбив и страстно добивался его, но Грозный не возводил его в эту степень,
как бы уважая древний обычай и не считая своего любимца достойным носить этот верховный сан. Получение боярства
было,
таким образом, заветною, но пока недостижимою мечтой Григория Лукьяновича.
Царица Анастасия
была ангелом на престоле. Современники приписывают ей все женские добродетели, для которых только находили они имя на русском языке: «целомудрие, смирение, набожность, чувствительность, благость, соединенные с умом основательным, не говоря о красоте,
так как она считалась уже необходимою принадлежностью царской невесты».
— Государь, — я слышал это за достоверное, — спросил Вассиана: «
Как должен я царствовать, чтобы вельмож своих держать в послушании?» Вассиан наклонился к нему и тихо сказал: «Если хочешь
быть самодержцем, не держи при себе ни одного советника, который
был бы умнее тебя, потому что ты лучше всех; если
так будешь поступать, то
будешь тверд в царстве и все
будешь иметь в руках своих.
Несмотря на то, что для князя Василия все это,
как мы видели, не
было особенною неожиданностью,
такое быстрое исполнение его пророчества о потере для бояр царя поразило его.
— Ты опять за свое… Сказывал я тебе, тельник на нем надет
был золотой с алмазами, не холопьему же отродью надевать
такой будут. До конца прошлого года хранил я его у себя в образной, не раз и тебе его показывал, и только с месяц тому назад,
как Якову исполнилось восемнадцать лет, возвратил ему. Да и по лицу, по сложению, по разуму его видна порода, не меня кому-либо учить различать людей…
Ее отец с матерью и двумя ее старшими братьями, случайно отбившись от своего табора, попали в дальнюю вотчину князя Василия Прозоровского, где у последнего
были громадные табуны лошадей, и
так как цыган Веденей оказался отличным коновалом, то князь Василий охотно принял его в свою дворню, отвел ему землю под постройки и помог обзавестись оседлым хозяйством.
— Коли не ведаешь,
так я тебе поведаю, все равно не миновать мне приходить к
какому ни на
есть концу!..
— Говори же,
какое дело
есть, а
так мне бобы разводить с тобой не приходится, да и некогда.
Кольчуга
была опоясана широким пестрым поясом из шемаханского шелка, а за ним
был заткнут длинный нож с золотой рукояткой и в
таких же ножнах, украшенных,
как и рукоятка, драгоценными самоцветными камнями, горевшими
как жар.
Как стремянной,
так и выбежавшие на крыльцо, для встречи князя, слуги
были поражены его видом. Никогда не видали они в
таком состоянии их милостивца.
Князь Никита не ошибся. Его брат
был так потрясен, что первою мыслью, когда приготовления его слуг напомнили ему о назначенном у него на сегодня пиршестве,
было отменить его, но мысль, что этим он может подвести под опалу брата, что князя Никиту может за это постигнуть
такая же участь,
как и этих, сегодняшних жертв, повинных не более, чем в подобном проступке, и даже вовсе безвинных, заставила его сомкнуть уста, открывшиеся
было, чтобы изречь это приказание.
Недоумение Григория Семенова возросло до крайних пределов. Ему и не верилось, и хотелось верить ее словам. Ненависть вдруг исчезла из его сердца, растаяла перед ласками
так бессердечно год тому назад отвергнувшей его девушки,
как лед под лучами жгучего тропического солнца; она сменилась снова
как бы даже выросшим от годичной паузы чувством любви. Тот шаг, который, говорят, существует между чувством любви и ненависти,
был им сделан, — он любил снова.
— Боярин он
такой же,
как и мы с тобой: без тебя все
как ни на
есть объяснилося…
Для него,
как и для другого царского любимца, ничего не стоило завладеть любой красавицей из простого рода и звания, но дело осложнялось, когда приходилось тягаться с знатным боярином, да еще
таким любимым народом, каков
был князь Василий Прозоровский.
Огни,
как в княжеских хоромах,
так и в людских,
были давно потушены. Кругом царила невозмутимая тишина, прерываемая лишь изредка скрипом снега под ногами опозднившихся путников, по большей части ночных гуляк из опричников-ратников, разносившимся на далекое пространство.
Обе женщины стали
как вкопанные, одна даже пошатнулась и чуть не упала,
так что другая принуждена
была подхватить ее на руки.
Несмотря на то, что для Якова Потаповича это открытие не
было неожиданностью,
так как предупрежденный Тимофеем, что Маша подслушала уговор Татьяны с княжной идти сегодня вдвоем гадать над прорубью, он понял, что цыганка устраивает ей ловушку и что ловцом явится не кто другой,
как Малюта Скуратов, но все же, при встрече лицом к лицу и этим до физической боли ненавистным ему человеком, он задрожал и изменился в лице.
«Она только обмерла с перепугу, касаточка! Не ожидала, что готовит ей любимица, цыганское отродье проклятое! Не подслушай Маша, дай ей Бог здоровья,
быть бы ей, голубке чистой, в когтях у коршуна! — проносилось в его голове. — Но
как же теперь ее в дом незаметно доставить? — возникал в его уме вопрос. — Надо прежде в чувство привести, да не здесь; на ветру и
так с час места пролежала, еще совсем ознобится. Отнесу-ка я ее в сад, в беседку, авось очнется, родная».
— Прости меня, княжна, напугал я тебя своей глупою выходкою, — заговорил он подавленным голосом, с трудом произнося слова, — я лишь хотел сказать тебе, что люблю тебя,
как сестру родную, что недалеко ходить тебе за защитником, что грудью я заслоню тебя от ворогов, живота своего не пожалею для твоего счастия, что ни прикажешь, все сделаю, спокойно спи под моею охраною и
будь счастлива… Вот что только и хотел сказать тебе, да не
так было сказалося…
Малюта Скуратов и Григорий Семенов
были так избиты княжескими холопьями, что действительно,
как выразился Никитич, только дышали.
Они даже не могли испытать, в силах ли
будут подняться на ноги,
так как туго завязанные мертвыми узлами веревки мешали им сделать малейшее движение. Оба только чувствовали от этих впившихся в тело веревок и от перенесенных палочных ударов нестерпимую боль.
Татьяна стала оправдываться. Она и сама недоумевала,
как мог
быть открыт
так искусно и осторожно составленный ею план. О гаданье знала только одна княжна.
Это
была обширная комната, в переднем углу которой стояла царская кровать, а налево от двери
была лежанка; между кроватью и лежанкой
было проделано в стене окно, никогда не затворявшееся ставнем,
так как Иоанн любил, чтобы к нему проникали первые лучи восходящего солнца, а самое окно глядело на восток.
Царь только несколько дней тому назад вернулся в слободу из Москвы и
был все время в мрачно-озлобленном настроении. Даже любимцы его трепетали; ликовал один Малюта, предвкушая кровавые последствия
такого расположения духа «грозного царя». Он и сам ходил мрачнее тучи и рычал,
как лютый зверь.
Было уже далеко за полночь, когда Григорий Лукьянович вернулся в свои хоромы после прослушанной им вместе с царем и остальною «братиею» церковной службы. Все домашние его давно уже спали. Он прошел прямо в свою опочивальню особым ходом, выходящим в сад. Ключи
как от этой двери,
так и от дверей, соединявших эти горницы с остальными хоромами,
были постоянно в его кармане.
Причину этого надо
было искать не в отсутствии красивой внешности у обеих девушек,
так как даже и в то отдаленное от нас время люди
были людьми и богатое приданое в глазах многих женихов, державшихся мудрых пословиц «
Была бы коза да золотые рога» и «С лица не воду
пить», могла украсить всякое физическое безобразие, — дочери же Малюты
были далеко не бесприданницы, — а главным образом в том внутреннем чувстве брезгливости, которое таили все окружающие любимца царя, Григория Лукьяновича, под наружным к нему уважением и подобострастием,
как к «человеку случайному».
В то время, когда совершались рассказанные нами в предыдущих главах события,
как исторические — свержение и осуждение митрополита Филиппа,
так и интимные в жизни одного из главных лиц нашего повествования, выдающегося в те печальные времена, исторического, позорной памяти, деятеля, Малюты Скуратова, жизнь в доме Василия Прозоровского текла в своем обычном русле и на ее спокойной по виду поверхности не
было не только бури, но и малейшей зыби или волнения.
— Князь горд и горяч… Он не снесет этой роковой обиды,
будет бить челом царю, чтобы тот выдал ему Малюту за бесчестие… А
как взглянет царь? Ведь Малюта — его любимец. Кто победит в этой борьбе? А вдруг не князь… —
так говорила Маша.
Несмотря на уверение князя Никиты, что намек на возможность сватовства со стороны Малюты за княжну Евпраксию
был ни более, ни менее
как шуткою в дружеской беседе, несмотря на то, что сам князь Василий
был почти убежден, что
такая блажь не может серьезно запасть в голову «выскочки-опричника», что должен же тот понимать то неизмеримое расстояние, которое существует между ним и дочерью князя Прозоровского, понимать, наконец, что он, князь Василий, скорее собственными руками задушит свою дочь, чем отдаст ее в жены «царского палача», — никем иным не представлялся князю Григорий Лукьянович, — несмотря, повторяем, на все это, он решился, хотя временно, удалиться из Москвы, подальше и от сластолюбца-царя и от его сподвижников, бесшабашных сорванцов, увезти свое ненаглядное детище.
— Молчите, болтушки, — сердито огрызнулась она, — коли я
пью,
так это только для здоровья, лопни мои глаза, коли вру… Я и княжне советую
выпивать хоть рюмочку перед трапезой — очень это здорово… А то вон она у нас
какая за последнее время стала бледная…
— Да не
быть же ей
такой сизой да красной,
как ты, Анна Еремеевна! — вставила слово Маша.
— Дай Бог, чтобы это
было так; но я не окончил… Во-вторых, он сын опального, сын казненного…
Как взглянут на это там! Не погубит ли этот брак и его, и дочь, и весь род наш?!
Его не останавливали даже естественные бедствия, обрушившиеся в это время на русскую землю: моровое поветрие, от которого люди умирали скоропостижно в громадном количестве («знамением»,
как сказано в летописи, — вероятно пятном или нарывом, — догадывался Карамзин), тучи мышей, выходивших из лесов и поедавших хлеб на корню, в скирдах и житницах, которого и
так было мало вследствие неурожая.
— Пусть видят они,
как ты, великий государь, расправляешься со своими лиходеями,
так им лезть на смерть не захочется и измену творить неповадно
будет; а только отпусти поводья, бояре и народ, что твой дикий конь, из седла тебя и вышибут. На престол твой глаза-то у многих родичей разгораются… — чуть не ежедневно, различно варьируя, нашептывал царю Малюта.
Весь звериный притч,
как назывались служители царского зверинца,
был одет в турские кафтаны, обшитые золотыми нашивками
так часто, что кармазинное сукно просвечивало узенькими полосками между галунов на руках и на груди; на спине же приходились серебряные орлы с Георгием Победоносцем.
Татьяна Веденеевна поддерживала и разделяла эти надежды и, в часы редких и кратких свиданий с своим возлюбленным, проявляла в своих ласках столько любви и страсти, что способна
была усыпить бдительность и не
такого доверчивого человека,
каким был Григорий Семенович.
— Открыть ему глаза?! Да
как ему еще взглянется. Пожалуй, за клевету сочтет,
быть тогда беде; лучше помолчать от греха. Да и
какое нам дело до чужих баб? Коли сам ослеп,
так и исполать ему! — рассуждали почти все.
В сарае
был почти мрак, а потому Татьяна не
была в состоянии хорошо разглядеть лица Григория Семеновича, а между тем это лицо исказилось выражением
такой непримиримой злобы и ненависти при первых словах ее льстивой речи, что, заметь она это, то поняла бы, что ему известно все, что он открыл ее двойную игру и уразумел, что не любовь, а алчность и желание сделать его орудием своей мести толкнули ее в его объятия,
как толкнули и в объятия безобразного Малюты.
— Что со мною? — закричал он голосом, в котором разом прозвучала вся
так долго сдерживаемая злоба. — Не тебе бы, непутевая, об этом меня выспрашивать! Пораздумать бы надо ранее, что
будет со мной,
как узнаю я, что ты по ночам к Малюте шастаешь!..
Свадьба
будет пышная:
такая же пышная,
как была у ее матери, когда она выходила за ее отца и о которой с восторгом рассказывала Панкратьевна, вспоминая отчетливо каждую подробность этой церемонии, а может,
будет сам царь, который и приблизит к себе ее молодого мужа за его ум, за доблести.
Зачем именно тогда, когда она
так счастлива, около нее
есть человек, которого она любит,
как брата, который спас ее из рук ее врагов и который… несчастлив.
Воспитанная,
как многие девушки того времени, на священных книгах, следовательно, религиозно настроенная, княжна додумалась, что это чувство к ней со стороны названого брата и
есть именно та евангельская любовь, которая выражается тем, что любящий должен душу свою положить за друга своего, что это чувство именно и
есть такое, которое даже не нуждается во взаимности, которое выше этого все же плотского желания, а находит удовлетворение в самом себе, именно в этом твердом решении положить свою душу за друга.
Остановившись на этой мысли, ухватившись,
так сказать, за нее, княжна даже перестала жалеть Якова Потаповича, перестала думать о том, что она
так обязана ему и
так неблагодарна относительно его, — эта мысль тоже ее сначала немало мучила, — а даже решила и вперед не отказываться от его услуг,
какие бы они ни
были: большие или малые.
Я не решусь даже стороной намекнуть на это государю, особенно после высказанного недавно мнения Малютой Скуратовым, мнения, разделенного и царем, по поводу невинно погибшего на плахе юноши, одного из Колычевых: „Если он и не виноват
был пока, то непременно
был бы виноват впоследствии,
так как уже с молоком своей матери он всасывал преступные замыслы против царя.