Неточные совпадения
Некоторые из соседей, принарядившись в лучшие одежды, успели проскользнуть
на панихиды, но в первой комнате, где стоял гроб, не заметили ничего особенного и только удостоверяли, что «кровавый
старик» лежит как живой и одет в черную одежду. Видели и ту красивую и нарядную барыню, которая первая прибыла в дом покойного, и заметили, что она во все время панихиды стояла близ гроба и горько плакала.
— Ишь, как управился, чтоб ему… — заметил Кудиныч, растерянно смотря
на обезображенный труп. — Заладил одно: медведь да медведь, вот и накликал… Как жаль, сердечного, ах, как жаль!..
Старик был
на отличку… Да, может, жив еще?..
«Вот убиваться-то будет, родимая… Любила она
старика, ах, как любила, — думал дорогою Кудиныч о жене покойного. — Дашке-то ничто, глазом не моргнет, не таковская», — переносилась его мысль,
на свою бывшую ученицу, сердце и нрав которой были ему достаточно известны.
— Иванова фамилья, сударь мой, довольно распространенная, а потому в здешних местах домов Ивановых чуть ли не целый десяток… Вот мы стоим, у дома Иванова, насупротив наискось дом Иванова,
на углу далее тоже дом Иванова… Кто он такой?.. — рассудительно и толково отвечал
старик.
Обстановка действует
на человека, и приятное впечатление, произведенное
на Глеба Алексеевича жилищем его новой знакомой, заставило его забыть болтовню «сумасбродного
старика».
Аким был доверенным человеком Глафиры Петровны; он был такой же
старик, как и она, служил еще при ее покойном отце, князе Мышкине;
на исполнительность и расторопность, несмотря
на преклонные лета, а главное сметливость его она могла положиться, а потому ему поручались только важные дела, требующие всецело этих качеств от посланного. Ему даже давался для исполнения поручений экипаж, летом дрожки, а зимой сани.
Лакей исчез. Через минуту в дверях появился высокий, худой
старик, с гладко выбритым лицом в длиннополом сюртуке немецкого покроя, чисто белой манишке с огромным черным галстуком. Вся фигура его и выражение лица с правильными, почти красивыми чертами дышали почтительностью, но не переходящей в подобострастие, а скорее смягчаемой сознанием собственного достоинства. Его большие, умные серые глаза были устремлены почти в упор
на генеральшу.
Живший у него в избушке ручной ворон, безотлучно сидевший
на плече и около своего хозяина, пугал суеверных людей и придавал окружавшей
старика таинственности мрачную окраску.
Лет за двенадцать до времени нашего рассказа, а именно до 1750 года, Петр Ананьев в поздний зимний вечер, в то время, когда
на дворе бушевала вьюга, нашел
на своем пустыре полузамерзшего мальчонку лет пяти, одетого в рваные лохмотья. Откуда забрел
на пустырь юный путешественник — неизвестно, но Петр Ананьев забрал его к себе в избу, отогрел, напоил и накормил, и уложил спать.
На утро, когда мальчик проснулся,
старик вступил с ним в разговор.
— Я здесь в углу и спать буду… — спокойно заметил Кузьма, как бы заранее предрешив согласие
старика на их совместное житье, и указал
на лежавший в углу войлок,
на котором провел свою первую ночь в доме Петра Ананьева.
Старик на него не нарадовался, с ним коротал он свои досуги, особенно длинных зимних вечеров, и ему со свойственным
старикам болтливостью и потребностью покаяния выкладывал он свою душу, припомнил свою, не лишенную интереса по приключениям, молодость.
Прошло около месяца. Помещик забыл о Петьке, а тот, почувствовав себя в силах стать
на ноги, бежал с помещечьего двора. Двор этот находился близ Арбатских ворот. Долго ли и много ли прошел Петр Ананьев, он не помнил, но наутро он очнулся
на скамье, покрытой войлоком, с кожанной подушкой в головах, а над ним стоял наклонившись худой как щепка
старик, и держал
на его лбу мокрую тряпку. Было это в той самой избе, где теперь жил Петр Ананьев.
Старик был немец-знахарь Краузе, в просторечии прозванный Крузовым.
Было это поздней осенью. Вскоре повалил снег и закрыл все-таки несколько заметное взрытое место, а
на другое лето пустырь покрылся густой травой, и Петр Ананьев сам бы не отыскал могилу
старика Краузе. Петр Ананьев стал хозяином, и изредка редким пациентам справлявшимся о
старике, говорил: «все болеет». Наконец, о Краузе перестали справляться. Все привыкли встречать в избушке Петра-знахаря, которого еще называли и аптекарем, а вопрос о праве его
на избушку
на пустыре и о прежнем хозяине не подымался.
— Коли
старик заартачится, там у него молодой есть… Помнишь, что гору строил? И ты, кажись,
на ней кататься была охотница. Эге-ге, да ты молодчика-то, кажись, знаешь?
На другой день, с самого раннего утра, Дарья Николаевна стала торопить Афимью исполнить ее поручение, и даже вручила ей
на подкуп старика-аптекаря десять рублей — сумму, громадную для того времени.
— Ведь тоже Кузьма-то твой в этом деле мало, чай, смыслит,
старик ему подсунет что-нибудь негодящее, так лучше уж самого «аптекаря» ты ублаготвори… Эти чародеи, народ
на деньги падкий, — говорила Салтыкова.
— Скажи, Фимушка, скажи, родная, все сделаю, что могу, может сколько времени жду я часу этого, чтобы просьбу твою исполнить, а ты,
на поди, к
старику…
— То-то и оно-то… Схоронил он его, а снадобье-то еще немец-колдун делал… Рассказывал мне старик-то… Такое снадобье, какого лучше не надо… Изводит человека точно от болезни какой,
на глазах тает, а от чего — никакие дохтура дознаться не могут… Бес, говорит, меня с ним путает… Сколько разов вылить хотел — не могу, рука не поднимается… Схоронил в потайное место, с глаз долой… Никто не сыщет…
Несмотря
на то, что в голове Кузьмы Терентьева, как мы уже сказали, сложился окончательно план добыть у Петра Ананьева необходимое для Фимки снадобье, появление
старика все-таки застало его врасплох.
— Уж и измаялся я, ходючи, устал!.. — ворчал себе под нос
старик, снимая охабень и бережно вешая его
на один из гвоздей, вбитых в стене около двери.
Эта неожиданная просьба положительно ошеломила
старика. Он быстро спустил ноги с лавки и сидел
на ней некоторое время молча, устремив помутившийся взгляд
на Кузьму. Видимо, первую минуту он даже не мог говорить. Кузьма Терентьев, уже решившийся не отступать, нахально и дерзко смотрел
на Петра Ананьева.
Старик молчал и крупные слезы струились по его щекам. Самое воспоминание о застенке, в котором он уже побывал в молодые годы, производило
на него панический страх, не прошедший в десятки лет. Страх этот снова охватил его внутреннею дрожью и невольно вызвал
на глаза слезы, как бы от пережитых вновь мук. А между тем, он понимал, что угроза Кузьмы, которому он сам выложил всю свою жизнь, может быть осуществлена, и «застенок» является уже не далеким прошедшим, а близким будущим.
Вид плачущего, как-то особенно сгорбившегося под гнетом этих мыслей
старика, не повлиял
на Кузьму, а только как будто еще более остервенил его.
На пустыре Ананьева не было. Кузьма пошел до улице, посмотрел по сторонам, но нигде не было видно
старика. Парень вернулся к избе, запер дверь в привинченные кольца висячим замком и положил ключ в расщелину одного из бревен — место, уговоренное с Петром Ананьевым,
на случай совместного ухода из дому. Почти бегом бросился он затем по улице и, не уменьшая шага, меньше чем через час был уже во дворе дома Салтыкова.
Обняв и поцеловав Кузьму именно тем крепким, страстным поцелуем, о котором он мечтал еще в своей избушке, после того как всеми правдами и неправдами добыл от
старика снадобье, молодая девушка вышла из беседки. Афимья неспроста заставила дожидаться Кузьму Терентьева, выразив предположение, что Салтыкова пожелает его видеть. У ней были
на этот счет свои соображения.
Войдя в избу и заперев дверь
на внутренний засов, Кузьма стал ходить назад и вперед по горнице. Теперь, когда цель была достигнута, когда Фимка была спасена от лютости своей барыни, и когда даже сама эта барыня выразила ей и ему свое доброе расположение, в его сердце, далеко незлобивого Кузьмы, зашевелилось чувство жалости к
старику.
— Убился,
старик, убился… Не жив… — шептали его губы, и он с открытыми глазами лежал
на той самой лавке,
на которой так спокойно улегся Петр Ананьев перед заставившим вскочить его разговором с Кузьмой.
Тут он припомнил свой вчерашний разговор с Петром Ананьевым и его рассказы о посещении им Новодевичьего монастыря, где перед иконой Богоматери
старик дал клятву не заниматься более греховным делом составления ядовитых снадобий и куда
на вклад отдал он нажитые этим богопротивным делом деньги.
Догадка не обманула его. От первой же встреченной в ограде монастыря монахини он узнал, что схожий, по его описанию,
старик вечор пришел в монастырь, доложился матушке-игуменье и после часовой с ней беседы был оставлен при монастыре в качестве сторожа. Пришел он-де, очень кстати, так как с неделю как старый сторож, ветхий старичок, умер, и матушка-игуменья была озабочена приисканием
на место его надежного человека.
Кузьма Терентьев, как бы пораженный этим властным голосом обиженного им
старика, без слов повиновался и ушел быстрыми шагами из монастырского двора.
На сердце у него стало легче; он убедился, что Петр Ананьев жив. Прямо от Новодевичьего монастыря он направился в дом Салтыкова. Он хотел поговорить с Фимкой о месте у Дарьи Николаевны.
— Истино дело Провидения… Письмо мне
старик написал перед смертью такое прочувствованное, что я даже плакал, читая… Просил принять
на себя, исполнение его последней воли… За долг почту, за долг…
Но главной охранительницей «его превосходительства» была высокая худая женщина, сильная брюнетка, с горбатым носом, восточного типа, со следами былой красоты
на теперь уже сморщенном лице — Тамара Абрамовна, заведовавшая хозяйством
старика и державшая в своих костлявых теперь, но, видимо, когда-то бывших изящной формы руках весь дом и всю прислугу, не исключая из нее и мелких чиновников канцелярии «особы».
Ехавший в карете
старик был действительно бывший канцлер граф Алексей Петрович Бестужев-Рюмин. В то время ему уже были возвращены императором Петром III чины и ордена, но хитрый
старик проживал в Москве, издали наблюдая совершающуюся
на берегах Невы государственную драму и ожидая ее исхода. В описываемое время Бестужеву принадлежали в Москве два дома. Один был известен под именем Слободского дворца. Название это он получил от Немецкой слободы, в которой он находился.
Хор шел в развратном виде, в одеждах наизнанку, некоторые музыканты шли задом, ехали
на быках, верблюдах; слуги в ливреях везли карету, в которой разлеглась лошадь; модники везли другую карету, где сидела обезьяна; несколько карлиц с трудом поспевали за великанами; за ними подвигалась люлька со спеленатым в ней
стариком, которого кормил грудной мальчик.
В один из декабрьских дней по Новодевичьему монастырю с быстротою молнии разнесся слух, что у матушки-игуменьи снова был тот важный
старик, который более двух лет тому назад привез в монастырь Марью Оленину, и долго с глазу
на глаз беседовал с матерью Досифеей, а после его отъезда матушка-игуменья тотчас привела к себе молодую девушку. Слух был совершенно справедлив.