Неточные совпадения
Это-то изменившееся настроение духа Глеба Алексеевича заставило его родственников особенно часто приступить к нему за допросами, вроде только что переданных. Они полагали, что теперь именно «приспело время». Особенной настойчивостью в преследовании матримониальных целей относительно Глеба Алексеевича
была его тетка Глафира Петровна Салтыкова, вдова генерал-аншефа, богатая и всеми уважаемая в Москве старуха. Она не
давала прямо проходу племяннику, и он принужден
был бегать от нее
как от чумы.
Он решился вступиться, так
как его приезд, по обыкновению, ничуть не остановил Дарью Николаевну, и она продолжала делать свое дело, то
есть давать Фимке полновесные пощечины.
Таких табакерок
было у нее великое множество, и в знак своего особого расположения она дарила их понравившимся ей
дамам или девицам; некоторые из последних, совершенно юные, получали их,
как грозное напоминание о том, что их не минует старость.
Это
была действительно «генеральша», действительно «
дама», действительно «аристократка». Величественной походкой направилась она в гостиную, дернула вышитую шелками сонетку и опустилась в кресло. Через минуту перед ней,
как из-под земли, вырос лакей, неслышными шагами вошедший в гостиную.
— Все перечитано, что
было… По нескольку раз перечитано… Силы-то Господь мне
дал на десятерых, ну, наружу они и просятся…
Как тут
быть… Иногда, бывало, хоть бы голову разбить и то впору… Такая скука заедала… Только вот и вздохнула за это время,
как познакомилась с Глебушкой, душу с ним отводишь… Хороший он такой, добрый, ласковый…
«Но ведь Доня себя в обиду не
даст, значит, разговор у них там идет по хорошему… — начал думать он. — Иначе бы отсюда
был слышен ее голос, так
как если дверь в гостиную из угольной и закрыта, то все же громкий разговор
был бы слышен, а Доня, если ее обидят, конечно, разгорячится…»
— Вы не поверите, — говорила Глафира Петровна, —
как она меня растрогала сознанием в своем, более чем странном, поведении, которое и
дало повод злым людям рассказывать о ней всевозможного рода небывальщицы и заклеймить ее прозвищами… Без родных и знакомых ее одолевала такая скука, что она готова
была разбить себе голову… Теперь Глебушка положительно возродил ее.
— Выбрал, нечего сказать, подарит нас
дамой, с которой и встретиться-то зазорно, — говорили мамаши. — и чего эта «старая дура» — так уже заочно стали честить генеральшу Салтыкову — говорят радуется…
Как изобьет ее новая племянница своими кулачищами, говорят они у ней, что у любого мужика, так возрадуется… И поделом
будет, истинно поделом…
Разговор происходил в спальне Глафиры Петровны Салтыковой. Она лежала в постели, так
как уже третий день, вернувшись от молодых Салтыковых, чувствовала себя дурно. В спальне
было чисто прибрано и не
было ни одной приживалки, не говоря уже о мужике, рассказывавшем сказки, богадельницах и нищих. Дарья Николаевна не любила этот сброд, окружавший тетушку, и сумела деликатно
дать ей понять это. Очарованная ею генеральша, не приказала им являться, когда у ней бывала племянница.
— Нет, уж того не переменю… Все драгоценности тебе, ты уж сама,
как Бог
даст будешь замуж ее выдавать, ей что-нибудь их этого пожалуешь… На тебя я надеюсь, в тебя верю…
Последний еще более разъярился, и страшный кулак,
как молот, готов
был опуститься на голову Кузьмы, но тот, накренившись набок, избег удара, в то же время
дал такую затрещину в ухо Степану, что тот пошатнулся. Не
давая опомниться врагу, Кузьма бросился на него, ловко обхватил его за пояс,
дал подножку и уложил на пол.
Дав ему еще раза два в зубы и надавив грудь коленкой, он спросил его...
Это и
была одна из причин, почему он извел Степана, так
как мысль, что тот поедет в деревню и
будет там с Фимкой, когда он, Кузьма, останется по должности привратника сторожить дом, не
давала ему покоя.
— Вот
как… Так в разлуке с милым дружком слезами обливаешься… — уже с неимоверною злостью зашипела Салтыкова. — Может у вас это условленно
было заранее. Сказал милый дружок Костинька, я-де сбегу из дому, и тебе потом
дам весточку, моя лапушка, сбежишь и ты… Что-де смотреть на нее, «Салтычиху», «кровопивицу». И сбежал, а ты и часу без него остаться не можешь… Понимаю, понимаю…
Ответ
был прислан в конце мая месяца в таком смысле, чтобы «протеже его превосходительства немедленно ехал в Петербург», так
как о нем уже извещена «некая мудрая персона», изволившая выразить желания выслушать его лично. Константина Николаевича снарядили,
дали несколько слуг и отправили.
Молодой человек замолчал. Он ушел в себя,
как улитка в свою скорлупу. Понятно, что он должен
был держать в тайне и посещение Кузьмы Терентьева. Последний взял перстень и ушел, обещая
дать еще весточку, но Костя до самого отъезда его не видел: он не приходил, а
быть может его к нему не допустили. Все это страшно мучило юношу, но вместе с тем на его душе кипела бешеная злоба на Дарью Николаевну Салтыкову уже не за себя лично, а за Машу.
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может
быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот
какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали о нас они… // Итак,
дай Бог им долги дни!
Сначала все к нему езжали; // Но так
как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он
пьет одно // Стаканом красное вино; // Он
дамам к ручке не подходит; // Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков
был общий глас.
Не
дай мне Бог сойтись на бале // Иль при разъезде на крыльце // С семинаристом в желтой шале // Иль с академиком в чепце! //
Как уст румяных без улыбки, // Без грамматической ошибки // Я русской речи не люблю. //
Быть может, на беду мою, // Красавиц новых поколенье, // Журналов вняв молящий глас, // К грамматике приучит нас; // Стихи введут в употребленье; // Но я…
какое дело мне? // Я верен
буду старине.
Но вот толпа заколебалась, // По зале шепот пробежал… // К хозяйке
дама приближалась, // За нею важный генерал. // Она
была нетороплива, // Не холодна, не говорлива, // Без взора наглого для всех, // Без притязаний на успех, // Без этих маленьких ужимок, // Без подражательных затей… // Всё тихо, просто
было в ней, // Она казалась верный снимок // Du comme il faut… (Шишков, прости: // Не знаю,
как перевести.)
Кто б ни
был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче
как приятель. // Прости. Чего бы ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, //
Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!