Неточные совпадения
Во флигель, где жила послушница Мария, было несколько оживленнее:
при приближении к нему игуменья Досифея и послушница Серафима услыхали беготню, возгласы и
даже плач.
Послушницы, находившиеся тогда
при матушке Досифее, передавали потом, что целый день, вечер и
даже час ночи матушка-игуменья сидела, запершись в своей опочивальне, с приезжей гостьей, которая и провела
даже там свою первую ночь в стенах монастыря.
Богатая карета с ливрейными гайдуками, сановный старец Бестужев, — некоторые
даже узнали его имя, — лицо, имевшее силу
при петербургском дворе, привезший таинственную послушницу — все было доказательством не только правдоподобия, но прямо-таки истины их догадок.
Там жил старик, окруженный таинственностью, никем не беспокоенный,
даже полицией, представители которой, к удивлению соседей, особенно почтительно раскланивались с ним
при встрече. Это подавало мысль любопытным навести справку о загадочном старике у охранителей тогдашнего московского порядка, но попытка эта оказалась тщетной.
Долгое время о таинственном домовладельце Сивцева Вражка шли толки и пересуды и соседи все-таки остались
при убеждении, что покойный был «колдун», «кудесник», может
даже и «оборотень». Этими свойствами объясняли они и значение, которое он сумел завоевать себе у знатных бар.
Годы летели незаметно. Даше Ивановой пошел уже тринадцатый год. Она была в доме полновластной хозяйкой, и не только прислуга, но сам отец и мать боялись своей дочери. На Ираиду Яковлевну она прямо-таки наводила панический ужас, а храбрый преображенец-сержант, хотя и старался не поддаваться перед девчонкой позорному чувству страха, но
при столкновениях с дочерью, всегда оканчивающихся не в его пользу, часто праздновал труса, хотя не сознавался в этом
даже самому себе.
По внешнему виду Даша была далеко не маленькой девочкой, которой недавно исполнилось двенадцать лет, а взрослой шестнадцатилетней девицей, «хотя сейчас под венец веди», как говорила о ней ее нянька. Сама Даша чувствовала свою самостоятельность, свою физическую и нравственную силу, как чувствовала и обаятельность своей внешности и
даже последней умела пользоваться
при случае.
Поведение дочери покойного внушило священный ужас
даже крестьянам,
при которых происходила сцена прибытия в сенной сарай, где находился труп Иванова, Ираиды Яковлевны и Дарьи Николаевны.
Петровский служака, покойный Николай Митрофанов Иванов любил в память Великого Петра посещать комедию, а любовь к последней «дщери Петра» Елисавете еще более побуждала его к ее посещению, которое он считал как бы исполнением воли государыни. Возвращаясь домой после комедийного зрелища, он горячо передавал своим домашним свои впечатления и таким образом развил в дочери любовь к театру, несмотря на то, что она
при жизни отца с матерью
даже не смела подумать о его посещении.
Всем нравилось, что Елизавета избегла браков с иностранцами и постоянно жила в России. Ходили слухи, что иноземные временщики преследовали ее: действительно, ей давали мало средств,
при ней состоял урядник, который следовал за ней
даже по городу. Ее двор был скромен и состоял из русских: Алексея Разумовского, братьев Шуваловых и Михаила Воронцова.
Аким был доверенным человеком Глафиры Петровны; он был такой же старик, как и она, служил еще
при ее покойном отце, князе Мышкине; на исполнительность и расторопность, несмотря на преклонные лета, а главное сметливость его она могла положиться, а потому ему поручались только важные дела, требующие всецело этих качеств от посланного. Ему
даже давался для исполнения поручений экипаж, летом дрожки, а зимой сани.
Глафира Петровна
даже сделала
при этом выражении жест около лба.
— Нет, это сущая правда, я
даже познакомился с ней в театре, где она была с дворовой девкой, и обе были переряжены мужчинами, она
при выходе затеяла драку, и если бы я не спас ее, ей бы сильно досталось… Я знаю это и, хотя не одобряю, но извиняю…
Салтыков
даже обрадовался этому докладу лакея, так как знал, что Дарья Николаевна, занявшись хозяйством, и особенно
при посещении амбара, употребляет на это довольно продолжительное время. Он решил им воспользоваться для того, чтобы окончательно обдумать предстоящий с ней разговор. Уже как совершенно свой человек, твердыми, уверенными шагами он прошел в столовую и стал ходить взад и вперед, занятый одной мыслью: как сказать, с чего начать?
Раз убедившись в неправильности людских толков и пересудов о Дарье Николаевне, она не только не верила вновь возникшим в Москве слухам о жестокости Салтычихи, но
даже очень сердилась, когда намекали о них
при ней.
Несмотря на то, что вернувшаяся Фимка в тот же вечер обнадежила Дарью Николаевну, что тетушка Глафира Петровна не протянет и недели,
даже, если ей не дать остатков зелья, Салтыкова
при посещении генеральши на другой день, хотя и нашла ее слабой, но, видимо, сильный организм старухи упорно боролся со смертью, защищая от нее каждое мгновение жизни.
Известие о смерти генеральши не пришло к ней в этот день, а
при посещении больной наутро, она не нашла
даже изменений в ее положении. Это окончательно взорвало молодую Салтыкову.
Опустившись на стоящий возле постели стул, молодая Салтыкова взглянула на часы. Они показывали четверть одиннадцатого. До съезда приглашенных быть свидетелями
при завещании и прибытии священника церкви Николая Явленного — духовника генеральши, оставалось
даже менее двух часов. Кто-нибудь мог приехать и ранее.
Сластолюбие одна из порочных страстей человека, развитие которой идет всегда быстрыми шагами и, соединяясь с ослаблением воли, является неизлечимым недугом.
При нем нет
даже пресыщения, так как жажда не утоляется, а только надоедает питье, требуя разнообразия. Сластолюбец бросает порой чудный напиток, чистую, как кристалл, ключевую воду, и с наслаждением наклонясь к луже, пьет грязную, мутную, жидкость, кажущуюся ему небесной амброзией.
Последние мысли молодая Салтыкова высказывала, видимо, только вслух, обращаясь не к Афимье, но к самой себе. Так поняла это и Фимка, а потому не сказала ничего
даже тогда, когда Дарья Николаевна замолчала. Последняя встала с дивана, на котором сидела
при докладе Афимьи — доклад происходил в будуаре — и несколько раз прошлась по комнате. Остановившись затем перед своей верной наперсницей, она резко сказала...
Мальчик стал жить и расти у Петра Ананьева, который, несмотря на то, что
при встречах с соседями первое время рассказывал, что у него живет заблудившийся мальчонок, не вызвал этим поисков со стороны матери, быть может
даже весьма обрадовавшейся избавлению от лишней обузы.
Долго еще потом бестолковому «ясаку» суждено было быть единственным криком, зовущим на помощь
при необыкновенных событиях, а «караул» дожил
даже и до наших дней, и едва ли когда русский человек отрешится от своего «караула»; «караул»
при безобразиях так же необходим русскому человеку, как щи и каша. Для него это тоже своего рода пища. Усложнившиеся события политических смут и неурядиц вынудили Великого Петра заменить «ясака» «словом и делом».
Надо было, значит, погубить Фимку
при участии и
даже непосредственной помощи Кузьмы.
Обо всем этом сметливый парень догадался
при первом же взгляде на собравшихся в людской дворовых, и стал с напускной развязанностью и деланным хладнокровием разговаривать с окружающими и
даже вместе с ними соболезновать о смерти «бедного барина». Беседа, впрочем, не особенно клеилась, и Кузьма Терентьев, чувствуя, что более не выдержит принятой на себя роли, вовремя удалился в свой угол.
В сопровождении Кузьмы Терентьева спустилась Дарья Николаевна в погребицу и
даже сама содрогнулась
при виде обезображенного трупа своей бывшей любимицы, подруги своего детства.
Даже обязанности палача перешли к другому, а потому на следующее лето ему назначено было оставаться
при московском доме.
Дальновидный и проницательный, он хорошо понимал, что
при настоящем положении правительства, как и в предшествующее царствование, на внутренние неурядицы в государстве, проявлявшиеся
даже в форме диких зверств сумасшедшей помещицы, администрация могла безнаказанно смотреть сквозь пальцы, так как внимание правительства было отвлечено внешними делами.
— Не о тебе речь, Никита Иванович, про других прочих… Ты в иноземных государствах пребывал, в Дании, в Швеции, потом
при Павлуше состоять начал, его мне блюдешь… Другие, другие… — как-то
даже выкрикнула Екатерина… Или — может сами такими же делами занимались, тоже как с собаками со своими крепостными людьми обращались… и обращаются… Так пусть это позабудут… Жестокость, криводушие и лихоимство надо теперь оставить… Я не потерплю… Без пахатника нет и бархатника… Пусть зарубят это себе на носу.
Проникнуть в келью послушницы Марии и своеручно произвести над ней расправу — это бы сделала, конечно, прежняя Салтыкова, не посмотрев на то, что за этой кельею зорко наблюдают, что наконец,
даже в монастыре сестры-монахини страшатся ее, Дарьи Николаевны, как чумы, а потому, конечно, заподозрят,
при посещении монастыря не во время службы недоброе намерение.
Марья Осиповна поняла, конечно, почему и мать Досифея,
при разговоре с ней чуть лишь коснулась этого присыла и сообразила, что мать-игуменья, конечно, не сказала об этом
даже графу Бестужеву.