Неточные совпадения
Днем бродили «гулящие» люди по Красной площади, в Охотном ряду,
на крестцах, в рядах, по торговым баням. Ночью они грабили шайками. Темные, неосвещенные улицы и переулки, с деревянными, полусгнившими мостовыми,
а большая часть и совсем без мостовых, грязные пустыри, дворы, разрушенные и покинутые после пожаров, облегчали дерзкие ночные разбои, давая легкое средство скрываться,
а полное неустройство полицейского надзора ободряло грабителей.
Обыкновенно, в таких случаях подьячий с офицером выбирали себе из поличного то, что им нравилось,
а остальное отпускали
на поруки и
делу конец. Понятно, почему обращение к таким исполнителям земного правосудия в описываемую нами эпоху считалось не только бесполезным, но даже опасным.
— Это уже не наше
дело, мать Агния, допытываться; больна она, так пользовать ее надо,
а не допросы чинить, мы ведь не подьячие, — грозно сверкнув глазами, прервала ее
на полуфразе: Досифея.
Дочь преобразователя силою вещей выдвигалась
на первый план в разгаре национального чувства, которое овладевало русскими, видевшими, что наверху, при падении одного немца возникал другой,
а дела все ухудшались.
Недоумевали о причинах, так как, несмотря
на поставленные многими из его родственников категорические вопросы, удовлетверительного ответа от Глеба Алексеевича не получалось. Он отделывался сначала общими фразами: домашними обстоятельствами, устройством
дел,
а в конце концов начал просто отмалчиваться.
— Ты чего нос суешь не в свое
дело!.. — вдруг, первый раз
на «ты» оборвала она непрошенного заступника. — Изуродую, так изуродую, моя девка,
а не твоя, купи, хочешь продам, и милуйся с ней, черномазой, любуйся
на красоту ее.
Аким был доверенным человеком Глафиры Петровны; он был такой же старик, как и она, служил еще при ее покойном отце, князе Мышкине;
на исполнительность и расторопность, несмотря
на преклонные лета,
а главное сметливость его она могла положиться,
а потому ему поручались только важные
дела, требующие всецело этих качеств от посланного. Ему даже давался для исполнения поручений экипаж, летом дрожки,
а зимой сани.
По выходе лакея, Глафира Петровна встала и начала медленно ходить по мягкому ковру обширной комнаты, то и
дело взглядывая
на часы, стоявшие
на тумбе розового дерева с инкрустациями из черепах, перламутра и отделанной бронзой. Часы были массивные, в футляре из карельской березы, отделанном серебром. Каждый час они играли заунывные песни,
а каждые четверть часа пронзительно вызванивали число четвертей.
«Но чтобы
на такое
дело решиться, пугало целого московского околотка за себя замуж взять… Нет, врет Фелицата, брешет, подлая… Сболтнул кто ни
на есть ей
на смех,
а она сдуру и поверила, меня только встревожила, ужо задам я ей, сороке долгохвостой».
— Как не то…
А что же? Впрочем, что это я с тобою и
на самом
деле, старая дура, разговариваю. Тебя надо связать да в сумасшедший дом везти,
а я еще его слушаю.
— Это уж его
дело…
А если я сказал, что не велика беда, так я это и доказать могу… Сами, чай, знаете, что сплетницами Москва кишмя кишит… Из мухи слона они делают, и если о Дарье Ивановой только и разговору есть, что
на кулачках она дерется да по комедиям шатается, значит, уже более не за что сплетни зацепиться,
а то бы ведь ее при первом появившемся около нее мужчине десятками любовников бы наградили и уж так бы разнесли, что любо дорого… Подумали ли вы об этом, ваше превосходительство?
Своеручная расправа молодой барыни с тяжелой рукой, продолжавшаяся беспрерывно целые
дни, заставила всех людей прятаться по углам, стараться не показывать признака жизни,
а, тем более, без
дела появляться
на глаза «проклятой», как втихомолку продолжали звать Дарью Николаевну слуги.
Небезинтересно объяснять и самое происхождение пресловутого уголовного окрика: «слово и
дело!» До Петра и частью при Петре, все уголовные
дела «вершались» сначала в стрелецком приказе,
а затем
на так называемом «Потешном дворе» в Кремле.
Долго еще потом бестолковому «ясаку» суждено было быть единственным криком, зовущим
на помощь при необыкновенных событиях,
а «караул» дожил даже и до наших
дней, и едва ли когда русский человек отрешится от своего «караула»; «караул» при безобразиях так же необходим русскому человеку, как щи и каша. Для него это тоже своего рода пища. Усложнившиеся события политических смут и неурядиц вынудили Великого Петра заменить «ясака» «словом и
делом».
— Какие порядки… У меня припасено
на черный
день деньжонок… Человек я вольный… Знакомство сведу с тамошними парнями, угощенье выставлю, свой человек во дворе буду…
А там найдем укромное местечко…
—
На четвертый
день пошел я в Новодевичий монастырь и там предстал перед иконою Владычицы Царицы Небесной клятву дал: больше греховным сим
делом не заниматься… Кстати, к этому времени у меня снадобий таких не было, я и прикончил… Денег у меня сотни четыре собралось от этого богопротивного
дела, пошел поклонился матушке-игуменье Новодевичьего монастыря… Соблаговолила
на вклад принять…
На душе-то точно полегчало… С тех пор народ пользую по разумению,
а вреда чтобы — никому…
Кузьма, озлобленный более
на Степана не за ругань в застольной,
а за то, что он, в качестве любимца барыни, стал иметь вид
на Фимку и даже не раз хвастался, что поклонится барыне о браке с Афимьей — действительно поучил его как следует. Замертво унесли Степана из конюшни
на палати в людскую избу, где через пять
дней он отдал Богу Душу. Отцу Варфоломею сказали, что он умер от пьянства, и он даже, укоризненно покачав головой, заметил...
— Знамо
дело глупа…
На Степана я за тебя зуб имел, тот часто
на тебя глаза закидывал,
а за тебя я кому хошь горло перережу…
— Тихоня,
а в тихом омуте, известно, черти водятся… Сам меня же, негодяй, с первых
дней брака
на людей науськивал,
а сам в стороне… Святой…
— Иди, иди дружок, не туда попал, пусть твое
дело идет своим порядком, выиграешь — твое счастье,
а я
на свою душу греха не приму…
Несмотря
на то, что, как мы знаем, он сам решил именно «его превосходительству» рассказать откровенно все, теперь, когда наступил этот момент, Косте показалось, что это совсем не надо, что «особа» ему в этом
деле не поможет,
а напротив, станет всецело
на сторону Дарьи Николаевны — словом, он был смущен и испуган.
— Положу конец тиранству и научу тех, кому это неизвестно, что и крепостные люди — тоже люди… Пусть знают, что кнут не
на потеху гнут: бей за
дело, да умело,
а кто из кнута забаву делает, то он ведь об двух концах… Хорошо и для мужика, пригодится и для барина…
Удар, нанесенный Салтыковой несчастной Марье Осиповне Олениной в форме присылки рокового «гостинца», не остался без возмездия даже
на земле. По странному,
а, может быть, перстом Божиим отмеченному совпадению, 1 октября 1762 года, именно в тот
день, когда послушница Мария лежала без чувств, в бреду,
а в Новодевичьем монастыре был страшный переполох по поводу присылки мертвой мужской руки, последовал высочайший указ о назначении открытого следствия над вдовой ротмистра гвардии Дарьи Николаевны Салтыковой.
«
А что если,
на самом
деле, она не так виновата?» — мелькнуло в голове справедливой монархини.
В один из декабрьских
дней по Новодевичьему монастырю с быстротою молнии разнесся слух, что у матушки-игуменьи снова был тот важный старик, который более двух лет тому назад привез в монастырь Марью Оленину, и долго с глазу
на глаз беседовал с матерью Досифеей,
а после его отъезда матушка-игуменья тотчас привела к себе молодую девушку. Слух был совершенно справедлив.
Дело, таким образом, тянулось еще ровно шесть лет, несмотря
на то, что
на первом же году следствия были обнаружены все преступления этого изверга в женском образе, было доказано, что Салтыкова замучила и убила до смерти сто тридцать девять человек своих крестьян и дворовых, что последних она морила голодом, брила головы и заставляла работать в кандалах,
а зимой многих стоять в мороз босых и в одних рубахах.
«2-е. Приказать в Москве, в нарочно к тому назначенный и во всем городе обнародованный
день, вывезти ее
на первую площадь, и поставя
на эшафот, прочесть перед всем народом заключенную над нею в юстиц-коллегии сентецию, с исключением из оной, как выше сказано, названия родов ее мужа и отца, с привосокуплением к тому того ее императорского величества указа,
а потом приковать ее, стоящую
на том же эшафоте, к столбу, и прицепить
на шею лист с надписью большими словами: «мучительница и душегубица».
Неточные совпадения
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, //
А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть,
на много
дней.
Он иногда читает Оле // Нравоучительный роман, // В котором автор знает боле // Природу, чем Шатобриан, //
А между тем две, три страницы // (Пустые бредни, небылицы, // Опасные для сердца
дев) // Он пропускает, покраснев, // Уединясь от всех далеко, // Они над шахматной доской, //
На стол облокотясь, порой // Сидят, задумавшись глубоко, // И Ленский пешкою ладью // Берет в рассеянье свою.
В последнем вкусе туалетом // Заняв ваш любопытный взгляд, // Я мог бы пред ученым светом // Здесь описать его наряд; // Конечно б, это было смело, // Описывать мое же
дело: // Но панталоны, фрак, жилет, // Всех этих слов
на русском нет; //
А вижу я, винюсь пред вами, // Что уж и так мой бедный слог // Пестреть гораздо б меньше мог // Иноплеменными словами, // Хоть и заглядывал я встарь // В Академический Словарь.
А может быть и то: поэта // Обыкновенный ждал удел. // Прошли бы юношества лета: // В нем пыл души бы охладел. // Во многом он бы изменился, // Расстался б с музами, женился, // В деревне, счастлив и рогат, // Носил бы стеганый халат; // Узнал бы жизнь
на самом
деле, // Подагру б в сорок лет имел, // Пил, ел, скучал, толстел, хирел. // И наконец в своей постеле // Скончался б посреди детей, // Плаксивых баб и лекарей.
Нашел он полон двор услуги; // К покойнику со всех сторон // Съезжались недруги и други, // Охотники до похорон. // Покойника похоронили. // Попы и гости ели, пили // И после важно разошлись, // Как будто
делом занялись. // Вот наш Онегин — сельский житель, // Заводов, вод, лесов, земель // Хозяин полный,
а досель // Порядка враг и расточитель, // И очень рад, что прежний путь // Переменил
на что-нибудь.