Неточные совпадения
Дом Воронцова, этот великолепный дворец, построенный
графом Растрелли, в котором ныне помещается Пажеский корпус, был, во времена жизни его владельца вице-канцлера
графа М.
И. Воронцова, одним из грандиознейших зданий столицы, принадлежащих частным лицам.
Наконец, в качестве главного воспитателя наследника престола был назначен
граф Никита Иванович Панин, прогнавший весь штат мамок
и нянек
и отличавшийся строгостью к своему воспитаннику. Он не стеснялся с ним, журил его
и даже прикрикивал на него
и отдавал ему приказания резким тоном, который впоследствии усвоил
и сам Павел Петрович.
Все это в довольно непривлекательном свете выставляло перед ним его будущих подданных,
и великому князю невольно вспоминались слова
и речи его воспитателя,
графа Панина, поклонника всего прусского, старавшегося унизить русских людей перед их будущим государем, любившего «морализировать» о их непостоянстве
и легкомыслии
и внушавшего своему воспитаннику, что «государю кураж надобен».
Обреченный жить вдали от государственной
и военной деятельности, он весь отдался занятию с гатчинским гарнизоном, где, под влиянием своего воспитателя
графа Панина, завел прусские порядки, но эти занятия, не удовлетворяли его вполне.
Павел Петрович, в первый же день своего правления, уволил в отставку бывшего гофмаршала князя Барятинского
и назначил на его место богатейшего
и честнейшего человека,
графа Николая Петровича Шереметева.
Из Киева молодой Оленин был отправлен курьером в Париж, с подарками к министрам французского двора: Монмареню, иностранных дел — перстень с прекрасным солитером; наследникам Верженя — полная коллекция российских золотых медалей;
графу Сегюру, сухопутных сил — соболий мех
и фельдмаршалу де Кастри — перстень с солитером.
— Впрочем, — продолжал Дмитревский, не заметив этой улыбки, — это не первый случай такого быстрого повышения при нынешнем государе.
Граф Растопчин
и сам получил почти также все свои чины, хотя
и не с такою скоростью. Павел Петрович в первые дни своего царствования сказал ему...
— Растопчин! Жалую тебя генерал-адъютантом, обер-камергером, генерал-аншефом, андреевским кавалером,
графом,
и жалую тебе пять тысяч душ. Нет, постой! Вдруг, это будет слишком много! Я буду жаловать тебя через неделю!
— Генеральша с Зиной как-то были на утреннем разводе…
Граф их там увидал… Справился: кто… Ему сказали… Он при встрече со мной во дворце
и говорит: красавицу какую, ваше превосходительство, привезли к нам да под спудом держите… Дозвольте хоть к вам приехать… полюбоваться… Шутник… его сиятельство…
— Шевальиха, что Шевальиха… Такие
и после свадьбы остаются… Не в этом дело… Капиталов у
графа хватит… — говорил он, как бы рассуждая сам с собою.
По восшествии на престол, император Павел осыпал своего любимца почестями
и наградами — он был сделан
графом Российской империи.
Граф Иван Павлович не остался неблагодарным за монаршие милости
и был беззаветно предан своему государю. Любовь его к Павлу Петровичу доходила до обожания. Он ревниво охранял предмет этой любви от посторонних влияний.
И теперь, несмотря на то, что исполнил слово, данное Владимиру Сереевичу Похвисневу
и приехал полюбоваться на его красавиц,
граф был, видимо, не в своей тарелке.
Это выводило из себя приближенных государя,
и в особенности любимца Павла Петрович —
графа Ивана Павловича Кутайсова.
Графу Ивану Павловичу хотелось давно приобрести местечко Шклов, принадлежавшее известному Зоричу,
и он чувствовал, что для успеха этого дела ему придется искать могущественной протекции Грубера.
Граф, по обычаю того времени, приложился к ручкам как Ираиды Ивановны, так
и обеих девиц.
— Вот
и голос ангела… О чем же говорить нам… — сказал
граф, жадным взглядом окинув всю зардевшуюся от его комплимента молодую девушку.
— Его величество не мешает веселиться другим, но сам на покой удаляется рано, да
и балы будут, как слышно, оканчиваться ранее прежнего. Вот посмотрите, скоро наступит ряд празднеств при дворе… Вы, конечно, будете их украшением? — обратился с последней фразой
граф к Зинаиде Владимировне.
— Скупитесь, ваше превосходительство, скупитесь… — ударил
граф фамильярно по коленке Похвиснева. — Для такой дочки не грех мошну-то
и порастрясти…
Остальные гости молчали
и внимали с благоговением речам совершенно увлекшегося красотой Зинаиды Похвисневой
графа Кутайсова.
Только на двоих людей, находившихся в этой гостиной, все эти обещания золотых гор
и разглагольствования
графа Ивана Павловича не производили ни малейшего впечатления.
Выпив стакан чаю
и закусив,
граф Кутайсов первый стал прощаться
и уехал. По его приглашению, с ним поехал
и Дмитревский.
В эту ночь не спала в семействе Похвисневых одна Зинаида Владимировна. «Золотые горы»
и придворное знание, обещанные
графом Кутайсовым, окончательно, вскружили голову тщеславной девушке.
— Теперь уж,
граф, более чем половина седьмого часа,
и все то, зачем вы были мне нужны, я уже сам, вместо вас, сделал
и теперь вы мне не нужны. Извольте ехать обратно
и приезжайте уже к вечеру, в назначенное время.
Граф был поражен этими немногими словами, как громом,
и, конечно, уже в следующие дни не опаздывал.
— Да
и граф Иван Павлович мелким бесом рассыпался…
И того,
и сего сулил, уж не знаю чего.
— Где мне знать… Это все
граф, он
и знает…
В кабаках, трактирах, в игорных домах, в домах знатных вельмож, князей,
графов, министров, для тех, у кого есть деньги, всегда открыты двери, всегда
и все им рады.
Давыдов начал подходы,
и патер, соблазнившись ценой — Петр Иванович довел ее до пяти тысяч рублей — согласился продать бумаги
графа, тем более, что с ними не связывалось никакого имущества, которого у
графа не было, так как его отец пожертвовал все свое состояние одному из католических монастырей польского королевства, а сына отдал на попечение монахов.
— Пять тысяч мало, надо десять, за то будет
графом, — сказал он
и передал все подробно, не называя монаха.
Бумаги были получены,
и молодой
граф Казимир Нарцисович Свенторжецкий вскоре уехал за границу.
Графа, как своего, принимали в кабинете, куда вошел лакей с докладом, что в гостиной приехали с визитом
и ожидают несколько дам.
Она
и Зинаида Владимировна простились с
графом, не забывшим облобызать их руки,
и вышли.
Слезы подступали к ее горлу еще во время разговора с
графом Иваном Павловичем, разговора, к которому молодая девушка готовилась с первых ее дней пребывания в Москве, но, начав его, почувствовала себя совсем неподготовленной, смутилась,
и кое-как, торопясь
и сбиваясь, высказала свою просьбу властному вельможе.
Это
и был
граф Казимир Нарцисович Свенторжецкий.
Но
граф крепко держал ее руку
и она покорилась своей участи.
— Надеюсь, ваше превосходительство, что вы позволите мне бывать у вас
и в Петербурге?.. — донеслась до ее ушей фраза
графа Свенторжецкого.
Граф стал прощаться
и уехал. Вскоре поднялись
и остальные гости.
Молодой, красивый
граф Свенторжецкий, бывавший, по его словам, в России
и знавший ее хорошо, был для них ценной находкой.
В Риме
граф Казимир Нарцисович стал играть довольно видную роль
и удостоился несколько раз аудиенции у самого папы, преподавшего ему свое благословение.
Умный от природы
и хитрый
граф подробно излагал сведения о России
и русских
и высказывал свое мнение, конечно, в духе
и тоне его святейшества.
Попав в водоворот церковно-политической жизни,
граф, чтобы не сбиться с принятой им на себя роли, старался заниматься изучением иностранных языков
и пополнять хотя
и блестящее с русской точки зрения того времени, но все же более чем поверхностное свое образование.
Самая наружность
графа невольно останавливала на себе внимание, особенно представительниц прекрасного пола, язычком которых зачастую упрочивается
и слава,
и бесславие людей
и быстро растет
и их известность.
Императрица заключила с великим магистром союз против турок, но
граф Шуазель, министр иностранных дел Людовика XV, был крайне недоволен таким сближением ордена с Россией
и грозил де Рогану, что если союз этот продолжиться, то французское правительство отнимет у ордена все его имения, находившиеся во Франции.
Когда об этом узнали на Мальте, то для изъявления государю благодарности
и было снаряжено упомянутое нами чрезвычайное посольство, с
графом Джулио Литта во главе.
В одной из первых сидел
граф Литта с сенатором князем Юсуповым
и обер-церемониймейстером Валуевым.
По уставу ордена мальтийских рыцарей, владетельные государи
и члены их семейств обоего пола могли вступить, несмотря на вероисповедание, в орден без принятия рыцарских обетов, получая так называемые «кресты благочестия» (didevjzione),
и потому
граф Литта вез с собою во дворец орденские знаки для императрицы
и ее августейших детей.
Войдя в залу
и сделав императору три глубокие поклона,
граф Литта начал приветственную речь на французском языке, в которой благодарил государя за оказанное им расположение к мальтийскому рыцарству
и просил Павла Петровича объявить себя покровителем ордена святого Иоанна Иерусалимского.
Затем
граф возложил на государя кольчугу
и другие мальтийские облачения, причем
граф Кутайсов завязывал ленты.
По окончании аудиенции,
граф Литта был введен в залу, где находился великий князь Константин Павлович
и великие княжны, которым он поднес на золотой глазетовой подушке орденские кресты.