Неточные совпадения
— Ты вздыхаешь, ты страдаешь при этой мысли, — продолжал старик, — но подумай только, как бессмысленна
твоя любовь. Княжна Несвицкая — богачка, никогда не может быть
твоей женой, женой теперь еще школьника, а впоследствии, в лучшем случае, гвардейского офицера
с несколькими десятками душ за душою… Будь благоразумен… Соберись
с силами, будь честен и забудь…
— Милая моя, большинство женщин умеют скрывать свои чувства, ты же не принадлежишь к их числу.
Твои глаза — зеркало
твоей души… Ты сама выдала себя ему
с головой… Он понял, что ты не забыла его…
— Надо его отдать в какое-нибудь бедное семейство на воспитание за хорошее вознаграждение. Я завещаю ему капитал, чтобы он мог жить безбедно, но главное, чтобы он никогда не узнал тайны своего рождения… Все это будет идти через
твои руки… Мое имя не должно упоминаться… Об этом мы поговорим после, у нас будет впереди достаточно времени, теперь же поезжай
с Богом…
— Подмажем, не
твоя забота… Ты только оборудуй, погутарь
с ней и приведи ее сюда.
— Выкупиться… Ты сошел
с ума… На что мне
твои деньги… На днях ты получишь вольную.
— Влюблена, ну и Господь
с тобой, будь влюблена…
твой будет, от тебя не уйдет… — отвечала ей мать. — Только, смотри, не полюби его сильно…
— И заруби себе на носу, что если всерьез его не полюбишь, то он тебя всегда любить будет, и холить, и нежить, и дарить… а
с любовью-то
твоей и от ворот поворот укажет. Слушайся мать, она тоже ихнего брата насквозь видит…
В этом письме светлейший уведомлял ее, что ввиду дурного на нее влияния ее матери он отправил ее на вечное заключение в монастырь. «В шкатулке, которая тебе будет передана, находятся деньги и подарки, за которые эта бессовестная женщина продавала
твои ласки без
твоего ведома. Вот какова
твоя мать, постарайся не быть на нее похожей, чтобы
с тобой не случилось того же», — заключал письмо светлейший.
Из Царского Села: «Друг мой сердечный, Григорий Александрович! Третьего дня окончили мы свое шеститысячеверстное путешествие и
с того часа упражняемся в рассказах о прелестном положении мест вам вверенных губерний и областей, о трудах, успехах, радении, усердии и попечении и порядке, вами устроенных повсюду, и так, друг мой, разговоры наши, почти непрестанные, замыкают в себе либо прямо, либо сбоку,
твое имя, либо
твою работу».
— Хорошо, — сказал Григорий Александрович, — да не забудь: через шесть месяцев он аудитор
с заслугою на подпоручий чин. Вот, — продолжал князь, обращаясь к Яковкину, — и отец
твой сержант, а после будет и офицер.
— Мужчинам, вам хорошо, управу как раз найдете, — томно закатив глаза, тихим шепотом говорила молодящаяся дама
с раскрашенным лицом и
с подведенными глазами и бровями. — У меня браслет, покойный муж еще в женихах подарил, сувенир…
С жемчугом… Как
твои зубки, говорил покойный, — осклабилась дама беззубым ртом. — За три рубля… Пропадет…
— Mon dieu, это было бы хорошо… Мой браслет… Сувенир мужа
с жемчугом… «Как
твои зубки», сказал покойный, подавая мне его…
Посылая князю эти медали государыня, между прочим, писала ему: «Я в них любовалась как на образ
твой, так и на дела того человека, в котором я никак не ошиблась, знав его усердие и рвение ко мне и к общему делу, совокупленное
с отличными дарованьями души и сердца».
— Брат, — твердо и тоже сухо отвечала Дуня, — во всем этом есть ошибка
с твоей стороны. Я за ночь обдумала и отыскала ошибку. Все в том, что ты, кажется, предполагаешь, будто я кому-то и для кого-то приношу себя в жертву. Совсем это не так. Я просто для себя выхожу, потому что мне самой тяжело; а затем, конечно, буду рада, если удастся быть полезною родным, но в моей решимости это не самое главное побуждение…
Неточные совпадения
Как грустно мне
твое явленье, // Весна, весна! пора любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! //
С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Татьяна, милая Татьяна! //
С тобой теперь я слезы лью; // Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу жизни узнаешь, // Ты пьешь волшебный яд желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой //
Твой искуситель роковой.
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил //
Твое задумчивое пенье? // Кого
твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Она зари не замечает, // Сидит
с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо
твое как маков цвет». —
Так, полдень мой настал, и нужно // Мне в том сознаться, вижу я. // Но так и быть: простимся дружно, // О юность легкая моя! // Благодарю за наслажденья, // За грусть, за милые мученья, // За шум, за бури, за пиры, // За все, за все
твои дары; // Благодарю тебя. Тобою, // Среди тревог и в тишине, // Я насладился… и вполне; // Довольно!
С ясною душою // Пускаюсь ныне в новый путь // От жизни прошлой отдохнуть.