Неточные совпадения
По приезде в Париж, Баур вручил пакет и письма
по адресам, а
сам пустился
по всем модным лавкам заказывать башмаки «pour madame Potemkin».
В комнату, где лежал князь, имели доступ только
самые близкие люди и благоприятели светлейшего, а из служащих — один Василий Степанович, навещавший
по временам князя и зорко следивший за столом, на котором лежали бумаги, карандаш, прутик серебра, маленькая пилка и коробочка с драгоценными камнями разного цвета и вида.
Посредине было сделано возвышение, на котором стояла кушетка под балдахином, от кушетки полукругом с каждой стороны стояло
по шести ваз из великолепного белого мрамора
самой тонкой работы, и в них горели лампы.
Все доходы с имений привозились и сдавались Ивану Дементьевичу. В одной из комнат конторы стоял комод, куда ссыпались деньги
по ящикам,
по качеству монеты, и
сам Иван Дементьевич хорошенько не знал, сколько ссыпалось и сколько расходовалось.
Сам он тоже держал себя в стороне от всех, но эта наклонность к уединению, эти старания избегать шумных компаний, объяснялись добродушно знавшими его людьми созерцательностью его характера, его набожностью, действительно сильно развитою, и нисколько не оскорбляли товарищей, по-прежнему относившихся к нему со смешанным чувством любви и уважения.
Люди же с характером, подобным Костогорову, страстно желают высказаться, но высказаться
по своей воле, так как малейшее поползновение узнать что-нибудь от них пугает их и они уходят в
самих себя, как улитка в свою раковину.
Несчастный рассчитывал время с
самыми мучительными подробностями, и
по расчету выходило, что это ребенок не его.
Звезда Потемкина восходила, но восходила не
по капризу фортуны-женщины, а в силу на
самом деле выдающегося ума и способностей, в которых зоркий глаз повелительницы Севера, славившейся умением выбирать людей, усмотрела задатки будущего полезного государственного деятеля.
Он то начинал в подробности рассказывать Степану историю своей женитьбы, своей любви к жене и к первому ребенку, ее холодность, ее отчужденность от него, то старался выпытать от него, что он
сам знает и думает
по поводу его семейного разлада.
В этом домике все было по-старому, как будто жизнь, вошедшая в него в начале восемнадцатого века, забылась в нем и оцепенела; мебель, домашняя утварь, прислуга и, наконец,
сама Дарья Васильевна, в ее шлафроке на вате и чепце с широкими оборками — все носило на себе печать чего-то, существовавшего десятки лет без малейшего изменения, старого, но не стареющего.
— Князь, как я вам докладывал, изволил приказать украсть, раньше чем его окрестят, чтобы, значит, он его фамилию не носил… Наша холопская доля — что приказано, то и делать надо… князь-то у нас строг, да и человек сильный… У
самой государыни на отличке… Только так украсть-то несподручно… княгиня тоже молчать не станет… и тоже управу найдет… так оно и выходит
по пословице: «Паны дерутся, а у холопов чубы трясутся».
Как роспуски, так и
самые бочки с пивом, тоже устроенные с особою исключительною целью, отличались оригинальностью своего убранства: бочки, например,
по краям и иным местам были раскрашены под цвет серебра.
«Господин генерал-поручик и кавалер, — писала ему государыня, — вы, я чаю, столь упражнены глазеньем на Силистрию, что вам некогда письма читать, и хотя
по сию пору не знаю, преуспела ли ваша бомбардировка, но тем не меньше я уверена, что все это, что вы
сами предприемлете, ничему иному приписать не должно, как горячему вашему усердию и ко мне персонально, и вообще к любезному отечеству, которого вы службу любите.
Солдаты утешались лишь тем, что их отец-командир покинул их
по вызову
самой «матушки-царицы».
— В
самую рожу… Что же бы вы думали? Взял деньги, обтерся… и
по сей час ко мне ходит… Вот каковы они, люди…
Положите-ка теперь, что Крым наш и что нет уже сей бородавки на носу — тогда вдруг положение границ будет прекрасное:
по Бугу турки граничат с нами непосредственно, потому и дело должны иметь с нами прямо
сами, а не под именем других.
Все это,
по собственному сознанию Булгакова, было сделано им благодаря наставлениям и указаниям Григория Александровича, хотя последний скромно отказывается от этого в письме к Булгакову, где он, между прочим, писал: «Вы приписываете это мне и тем увеличиваете еще более заслуги ваши! Все от Бога; но вам обязана Россия и
сами турки; ваша твердость, деятельность и ум отвратили войну. Турки были бы побеждены, но русская кровь также бы потекла».
Когда его неправдой нажитый капитал из его укладки перешел в сундук Калисфении Фемистокловны, он был даже рад, так как цель, для которой были добыты им эти деньги, была достигнута, а они,
сами по себе, жгли ему руки, пробуждая в нем тяжелые воспоминания.
— Да то, что женщина, которая ихнего брата полюбит, ни в грош ими не ставится; им надо, чтобы играли с ними в любовь, а ежели какая из нашей сестры
по глупости да всерьез к ним привяжется, пиши аминь всему делу… Мужчина такой помыкать начнет, да потом и бросит, как ненужную тряпку… Помни это и люби только
самое себя… Чай, если бы он, такой красивый да статный, не светлейшим бы был, а служил бы у нас в кондитерской, ведь не влюбилась бы в него?..
Его мать, Дарья Васильевна, к которой
сама судьба привела исполнителя воли князя Святозарова — Степана, и которая сделалась его сообщницей, конечно, действовала
по указаниям сына.
И эти посещения, — он теперь был убежден в этом, — совершаются
по воле Григория Александровича, который
сам никогда не переступал порог его дома и даже не сделал ему ответного визита приличия, который отдал всем.
По возвращении Скавронского в Петербург он стал считаться
самым завидным женихом.
Григорий Александрович отправил бригадиру Синельникову и другим своим непосредственным подчиненным ордера с подробным расписанием, где надо было строить дворцы,
по проектам, набросанным
самим светлейшим, где должны были происходить обеденные столы, ночлеги, станции.
Ему было не до них, ни до устроенного им грандиозного шествия
по России императрицы, ни до
самой императрицы.
Императрица в
самых милостивых и признательных словах одобрила все им сделанное, и
по его ходатайству осыпала наградами его сотрудников.
По плану кампании, составленному
самим Потемкиным, екатеринославская армия, предводимая
самим князем, должна была охранять Крым и взять ключ Бессарабии — Очаков; украинская армия, под командой Румянцева, овладеть Молдавией. Австрийский император, который, на основании договора с русскою императрицею, тоже объявил войну Турции, должен был занять Сербию и Валахию.
В столицу Потемкин прибыл вечером 4 февраля 1789 года. Дорога от Царского Села до Петербурга была роскошно иллюминирована. Иллюминация, в ожидании князя, горела
по вечерам целую неделю. Мраморные ворота были украшены арматурами и стихами из оды Петрова «На покорение Очакова», выбранными
самою императрицей.
Из-за шалуна Васи, как она называла своего сына, ей, впрочем, пришлось один раз, уже
по возвращении Григория Александровича из-под Очакова, явиться
самой к нему просительницей.
Доклад этот
сам по себе не представлял ничего особенного, так как
по утрам к княгине ходила масса разного рода и звания людей, кто за пособием, кто поблагодарить за оказанное благодеяние, кто с вынутой «за здравие ангела княгинюшки» просфорой, а кто с образком, освященным в дальних монастырях у мощей святых угодников Божиих.
— Вот она, матушка, ваше сиятельство, и надумала иудины-то деньги эти, с которых они и жить пошли, все раздать бедным да
по святым местам, и
самой для Бога потрудиться со мной вместе странствием… — вставила слово Анфиса.
По расчету Потемкина, парламентер должен был явиться к
самому обеду.
После долгой борьбы с
самим собою,
по совету родственников, Василий Иванович решился исполнить желание сына.
Получив в дороге письмо княгини, он тотчас же ответил ей, что ее сын с честью сражается с неприятелем и вполне достоин имени, которое носит его мать, и что
по окончании кампании он
сам привезет его к ней.
Нередко он приглашал к завтраку и красавиц своих, которые,
по выражению современника, «отличным образом прелестного обхождения и редкою красотою могли затмить
самих граций».
Игра происходила всегда в глубокой тишине, потому что партнеры князя, зная его привычки, не говорили ни слова, кроме того, что следовало
по игре, или если Григорий Александрович не подавал
сам повода к разговору.
О последней заговорил Сандомирский. Он стал,
по обыкновению, рассказывать о своей к ней близости и вошел в
самые пикантные подробности.
На
самом деле на Григория Александровича напал продолжительный припадок его болезненной хандры, и он, бросив все дела, то валялся
по целым неделям на диване в своем кабинете нечесаный, полураздетый, то задавал пиры и проводил в
самых необузданных оргиях
по несколько дней и бессонных ночей подряд.
С
самого начала дороги Григорий Александрович жаловался
по временам на сильную боль в желудке.
9) За ними должен был следовать генералитет, но генералы выносили гроб и шли
по сторонам его до
самого монастыря.