Неточные совпадения
Как только дверцы захлопнулись, молодой офицер почувствовал, что несется к неизбежному, увлекаемый какою-то неизвестною целью — его охватило странное, невыразимое ощущение. Тысячи смутных волнений поочередно сменялись в его душе: беспокойное любопытство, раскаяние в легкомыслии, радостная жажда предстоящей любви, которая, во всяком случае, не
могла представляться особенно мрачною, так как
была возвещена такими прелестными ручками и такою обольстительною улыбкою.
На нем
был изображен гвардейский офицер, черты которого
были странным образом поразительно похожи на его собственные, в чем он
мог как нельзя лучше удостовериться, приблизившись к большому зеркалу.
— Он вышел от нее, приехав к ней из театра… Я видел его в театре и не
мог ошибиться… Это он… Исполняя поручение светлейшего, я привез его прямо сюда… Вы разве не знаете, что светлейший пригрозил ему, что если он еще раз
будет у ней, он его на ней женит, а мне поручил следить за ним… Молодой князь, казалось, образумился и, боясь исполнения угрозы, оборвал связь… Но сегодня, видимо, не выдержал и, получив от нее записку, помчался… а я за ним… Прождал я, пока они там амурились, и захватил его… при выходе…
— Хорошая мысль, Василий Степанович, прекрасная мысль…
Может быть, вино развяжет этому Петровскому язык, и мы узнаем что-нибудь интересное… Пойдемте.
— Честь и дочь — мои главные сокровища, — сказал Иван Дементьевич, обращаясь к молодому Потемкину. — Ты поступил непорядочно, хотя я убежден, что не умышленно… Ты говорил ей о любви и нарушил ее сердечный покой и за это ты должен
быть наказан. Как?.. Чтобы меня и мою дочь обвинили в пособничестве к ловле богатой невесты для сына моего друга… Одна эта мысль ужасает меня! Что подумает обо мне ее сиятельство! Она
может потребовать от меня отчета… Ты понимаешь это, Гриц, сознаешь ты свою опрометчивость?
— Ты вздыхаешь, ты страдаешь при этой мысли, — продолжал старик, — но подумай только, как бессмысленна твоя любовь. Княжна Несвицкая — богачка, никогда не
может быть твоей женой, женой теперь еще школьника, а впоследствии, в лучшем случае, гвардейского офицера с несколькими десятками душ за душою…
Будь благоразумен… Соберись с силами,
будь честен и забудь…
Князь
был красив, знатен, ласков,
может быть, только немного серьезен для такой молодой девушки.
— Я чувствую, что не
могу совладеть с собой… О, говорите, как вы
могли узнать тайну, которую я сам от себя скрывал…
Может быть, она сама вам сказала?..
— В ее будуаре,
может быть — нет… Но здесь, у меня…
— Здесь, конечно, нет, но Петербург велик.
Есть много мест… где встретиться. Это
может произойти будто бы нечаянно…
— Сегодня суббота… Через неделю я приеду сюда в это же время… Теперь ты знаешь дорогу и
можешь приехать одна… Впрочем, карета, которая привезла нас сюда,
будет ожидать тебя у подъезда моего дома и доставит тебя без хлопот в этот глухой уголок Петербурга… За это время я извещу Потемкина, и он также приедет сюда… Мы оба
будем тебя ждать после трех часов…
— Но если это правда! — прошептал он. — У меня нет врагов! И притом этот подробный адрес… Нет, это, должно
быть, правда… Она не любит меня… О, позор, позор! Обманут, обманут ею… О, несчастная, презренная женщина… Ничто не удержало ее, бесстыдную, от преступной страсти — даже мысль о своем ребенке не
могла спасти ее! Она украла мою честь и покрыла позором мое имя и колыбель своего ребенка… А я… я любил ее так искренно… Я все еще люблю ее и теперь!.. О, как справедливо
было мое подозрение… Это ужасно, ужасно!
—
Может быть… Но вы не сделаете этого. Зина, умоляю тебя, обдумай хорошенько, пока
есть время. Выслушай меня. Я люблю тебя, так люблю, что хочу забыть о случившемся.
Вдруг… Он ясно не
мог припомнить,
было ли это во сне или в полубодрственном состоянии, он увидал себя перенесенным в Москву, в келью архиерея Амвросия. Ему представилась та же обстановка свиданья с богоугодным старцем, какая
была перед отъездом его в Петербург, более двух лет тому назад.
К каким последствиям
могло привести в лучшем случае эти свидание? Сделаться любовником княгини. Жить постоянно под страхом светского скандала. Каждую минуту на самом деле готовить гибель себе и ей! То чувство, которое он питал к ней в своем сердце,
было первою чистою юношескою любовью, далеко не жаждущею обладания. Ему даже показалось, что обладание ею низведет ее с того пьедестала, на котором она стояла в его воображении, поклонение заменится страстью, кумир
будет повержен на землю.
— Сидорыч, — сказал ему князь, — я знаю, что ты мне предан, ты доказывал мне это не раз, я за это платил тебе своею откровенностью. Чего я не
мог тебе сказать, ты, вероятно, догадывался сам. Таким образом, ты знаешь все мои тайны, даже семейные… Сегодня я должен тебе дать очень важное поручение, которое
будет новым доказательством моего к тебе доверия… Но раньше я должен
быть вполне уверен, что ты готов мне повиноваться.
Увеселения
были распределены по дням: в воскресенье назначался бал во дворце, в понедельник — французская комедия, во вторник — отдых, в среду — русская комедия, в четверг — трагедия или французская опера, причем в этот день гости
могли являться в масках, чтобы из театра прямо ехать в вольный маскарад.
Правила
были следующие: 1) оставить все чины вне дверей, равномерно как и шляпы, а наипаче шпаги; 2) местничество и спесь оставить тоже у дверей; 3)
быть веселым, однако ничего не портить, не ломать, не грызть; 4) садиться, стоять, ходить, как заблагорассудится, не смотря ни на кого; 5) говорить умеренно и не очень громко, дабы у прочих головы не заболели; 6) спорить без сердца и горячности; 7) не вздыхать и не зевать; 8) во всяких затеях другим не препятствовать; 9) кушать сладко и вкусно, а
пить с умеренностью, дабы всякий
мог найти свои ноги для выхода из дверей; 10) сору из избы не выносить, а что войдет в одно ухо, то бы вышло в другое прежде, нежели выступит из дверей.
Разговор с единственным человеком, с которым князь
мог говорить о своем несчастии, с Степаном, вследствие этого
был всегда со стороны князя рассчитанно-продолжительным.
— Надо его отдать в какое-нибудь бедное семейство на воспитание за хорошее вознаграждение. Я завещаю ему капитал, чтобы он
мог жить безбедно, но главное, чтобы он никогда не узнал тайны своего рождения… Все это
будет идти через твои руки… Мое имя не должно упоминаться… Об этом мы поговорим после, у нас
будет впереди достаточно времени, теперь же поезжай с Богом…
Что если князь отнимает у матери своего собственного ребенка, что если он его осуждает из пустого подозрения на низкую долю? Тогда ведь поступок его, Степана, является еще более чудовищным. Тогда ведь это такой грех, которому нет и не
может быть прощения.
— Тут три тысячи рублей… и они
будут твоими, на них ты
можешь и выкупиться на волю, и сберечь малую толику на приданое… В Питере выйдешь за чиновника и заживешь барыней, а князь не оставит и напредки своими милостями, мало — так получай и пять тысяч…
Для некоторых членов назначены
были на неделе особые дни, но все чины в случаях важных и не терпящих отлагательства,
могли и в другие дни являться с докладом.
Становится понятным, почему восторженный Потемкин
мог создать себе в благоговении к императрице почти религиозный культ, которому готов
был принести всякие жертвы на разрушенном алтаре своей первой, чистой любви.
С современной точки зрения, такая карьера
может быть названа более чем блестящей, но в описываемую нами эпоху для лиц, приближенных к государыне, подобное повышение
было заурядным.
«Сей чиновник, имеющий большие способности,
может сделать земле, где театр войны состоял, обширные и дальновидные замечания, которые по свойствам своим заслуживают
быть удостоенными высочайшего внимания и уважения, а посему и вверены ему для донесения вам многие обстоятельства, к пользе службы и славе империи относящиеся».
— Это тебе, холопу, его сиятельство приказывать
может, а не мне, я столбовая дворянка, муж мой покойник майором
был… Сказано сгинь, пропади… собирай свои ассигнации!
Замечание князя Андрея Павловича относительно того, что Дарья Васильевна Потемкина проболтается или напишет сыну, который
может довести все это до сведения начальства, а
может быть, и самой царицы, произвело на Степана гораздо более впечатления, нежели на князя, которому пришло это соображение в голову, и лишило камердинера сладости отдохновения после исполненного трудного дела.
— А она-то, Дарья Васильевна, старая хрычевка, мне это опосля, как деньги забрала, сказала… Я
было деньги назад требовать… Куда ты… В три шеи прогнала, а если что, сыну, говорит, напишу, а он самой государыне доложит… Сколько я страху натерпелся… Смилуйтесь, ваше сиятельство,
может, сами съездите… такая уймища денег, и так зря пропадут.
Казалось, самое ненасытное честолюбие
могло быть удовлетворено.
Причина, однако,
была. Этой причиной
было чувство, которое не
могло заглушить ни восторженное поклонение государыне, ни возвышение в почестях, никакие радости в мире, — чувство первой, чистой любви.
—
Может быть, так и останется… Я теперь об нем
могу малость лучше позаботиться, чем его батюшка, князь Святозаров… Кстати, видели вы его?
После таким образом состоявшегося примирения отступления
быть не
могло и за ним невольно последовало объяснение.
Его мать, игравшая главную роль в деле похищения его ребенка — ребенка княгини, — продолжал подсказывать ему ревнивый голос, —
может, конечно, написать или рассказать сыну обо всей этой грустной истории, тем более для него интересной, что он близко знал одно из ее действующих лиц — княгиню,
был влюблен в нее и хотя благоразумно воздержался, по ее словам, даже и от минутного свиданья с нею наедине, но все еще сохранил о ней, вероятно, в сердце некоторое воспоминание.
Значит, здесь, в Петербурге,
есть свидетель его преступления. Он сам, даже в то время, когда
был уверен, что ребенок княгини не его, чувствовал, что с точки зрения общества его поступок не
может называться иным именем. Теперь же, когда сомнение в принадлежности ребенка ему, в невиновности княгини стало даже для него вероятным, а минутами даже вопрос этот для него же стоял уже вне всякого сомнения, преступность совершенного им
была очевидна.
Это
были, впрочем, только слухи, положительно утверждать их никто не
мог.
Кованая большая шкатулка, а в особенности укладываемые в нее крупные ассигнации
могли быть красноречивыми и убедительными доносчиками на свою хозяйку, но и шкатулка, и ассигнации молчали.
Ей приходилось делать авансы, а это
было не в ее гордой натуре, и с этим примириться она не
могла.
Умный и сметливый, он держался в различных ресторанах и кондитерских особняком, не заводя знакомств и не втираясь в компании.
Пил он очень мало, а потому и знакомства под пьяную руку сделать не
мог, да и бывал прежде в подобных местах чрезвычайно редко.
— Что вы, что с вами, вы сошли с ума! — вскрикнула Калисфения Фемистокловна, но крик этот
был так сдержан, что не
мог долететь до помещения кондитерской, в которой, кстати сказать, в то время
было немного посетителей.
— Обо мне
можете справиться в доме князя Андрея Павловича Святозарова, я с малолетства
был при его сиятельстве, — выпалил, перебив ее, и не обдумав, что он говорит, Степан.
Младшая Калисфения уже давно стала ходить, но почему-то дичилась и не любила отчима, который
был с ней ласков и, как
мог, баловал ее.
При нравах той эпохи, судьба младшей Калисфении не только
могла быть, но непременно
была бы еще печальнее.
— Ступай, — сказал он затем генералу, — да прошу впредь вздору не болтать, а покрепче держаться за меня, иначе
может быть худо.
— Я так не
могу! — заупрямился
было генерал, но его шутя втащили в воду в мундире и купали до тех пор, пока не смыли с головы накладку.
Эта перемена правления не
могла быть приятна России и вскоре Девлет-Гирей, в свою очередь,
был лишен власти и на его место возведен
был на престол Шагин-Гирей.
Сколько славно приобретение, столько вам
будет стыда и укоризны от потомства, которое при каждых хлопотах скажет: вот, она
могла, да не хотела, или упустила.
Последний раз они
были на балаганах в прошлое воскресенье. Вечером еще этого дня мальчик с радостным волнением передавал отцу пережитые впечатления, а наутро другого дня он уже не
мог поднять головы от подушки.
Она
была чрезвычайно мнительная, а тут еще
могла быть опасность заразиться не только самой, но перенести болезнь в дом дочери.