Неточные совпадения
На лице, полуоткрытой шее и на руках не видно было никаких знаков насилия. Ее прекрасные,
как смоль черные волосы были причесаны высоко, по тогдашней моде, и прическа, несмотря на
то, что княжна лежала, откинув голову на подушку, не была растрепана, соболиные брови оттеняли своими изящными дугами матовую белизну лица с выдающимися по красоте чертами, а полненькие, несколько побелевшие, но все еще розовые губки были полуоткрыты
как бы для поцелуя и обнаруживали ряд белых
как жемчуг крепко стиснутых зубов.
— Даже очень хорошо, — поддержал Иван Иванович. — Но
каким образом приведете вы в исполнение эту удачную мысль? Явитесь ли вы к ней среди бела дня, в гостиной, в
то время, когда она, может быть, принимает гостей? Это будет недостойно таких порядочных людей,
как вы, и месть будет чересчур сильна.
— Завтра вечером, князь, если вы не прочь. Мы войдем, когда княжна, верная своим привычкам, отошлет слуг, войдем так,
как будто каждый из нас действует для самого себя лично, — украдкой,
как двое влюбленных, желающих провести приятно время,
тем более что все это совершенная правда.
Так
как он был очень красив,
то вскоре она избрала его в свои любимцы.
После
того как Эрнст-Иоганн стал герцогом Курляндии, герцог Бирон прислал в Россию кавалера своего маленького двора с поздравлением своего родственника. Подкупами и интригами русский двор довел дело до
того, что в 1737 году, когда вымер род Кетлера, курляндские дворяне сочли за честь избрать в герцоги
того, которого они десять лет
тому назад не пожелали признать даже только равным себе.
Она не любила мужа, навязанного ей «проклятыми министрами»,
как она выражалась сама, и занималась лишь
тем, что жаловалась на свою судьбу ловкому и красивому Линару, саксонскому посланнику.
Эрнста Бирона она боялась
как огня. Он действительно обращался с родителями императора свысока. К
тому же они были явно обижены. Регент оставался в Летнем дворце. Ему, обладателю четырех миллионов дохода, назначено было 500 тысяч пенсии, а родителям императора только 200 тысяч.
8 ноября 1740 года Эрнст Бирон давал ужин, на котором в числе приглашенных был и фельдмаршал Миних. Хозяин был сердит и рассеян, что не могли не заметить гости, так
как, обыкновенно довольно разговорчивый, он в этот вечер, видимо, не находил
темы для беседы.
Полковник Манштейн бросился на герцога и держал его, пока не вошли в комнату гренадеры. Они схватили его, а так
как он, в одном белье, вырываясь, бил их кулаками и кричал благим матом,
то они принуждены были заткнуть ему рот носовым платком, а внеся в приемную, связать. Регента посадили в карету фельдмаршала Миниха с одним из караульных офицеров. Солдаты окружили карету. Таким образом, пленник был доставлен в Зимний дворец. Другой отряд гренадер арестовал Бестужева.
Но начать какую-нибудь было необходимо, потому что наследственной мызы не могло хватить на пропитание трех братьев. И Густав задумал вступить на военное поприще,
как более подходящее к его личным инстинктам и менее требовавшее именно
тех данных, которых Густав не имел от природы и не вынес из своего домашнего воспитания. К
тому же военная служба считалась в доброе старое время несравненно почетнее всякой другой и, действительно, скорее выводила людей «в люди».
Совместно с этими родичами начал Густав свою военную карьеру и первоначально продолжал ее с горем пополам. Последнее происходило оттого, что Польша, управляемая в
то время королем Августом II и Речью Посполитой, была вообще не благоустроеннее Курляндии, беспрерывно возмущалась сеймами, которые, по свидетельству Бандтке, были не что иное,
как «скопище крамольников», не уживалась со своими диссидентами, утратила правду в судах, наконец, не воевала ни с кем, что лишало Густава возможности отличиться.
Это последнее назначение имело особый смысл, потому что Измайловский полк, обязанный своим бытием указу 22 сентября 1730 года, был создан, по мысли обер-камергера Бирона, служить ему оплотом против
каких бы
то ни было покушений гвардии Петра и в этих видах формировался исключительно из украинских ландмилицов, вверенных командованию графа Левенвольда, душой и телом преданного графу Эрнсту-Иоганну Бирону.
В самом деле, женитьба Густава Бирона, сделанного 29 июня
того же года генерал-адъютантом императрицы,
как нельзя лучше устроила его материальное благосостояние. С помощью брата обер-камергера он успел получить из заграничных банков почти все капиталы князя Меншикова, так, что сыну генералиссимуса, возвращенному из ссылки одновременно с сестрой, едва досталась пятидесятая часть громадного отцовского состояния.
Войдя в траурную залу, он остановился и потребовал пить. Подкрепившись питьем, подошел к гробу, но здесь упал в обморок. Когда он был вынесен и приведен в чувство,
то подняли тело и поставили в открытой карете. За гробом тянулся длинный ряд карет, и, так
как покойница была жена генерала,
то гроб провожала гвардия. Поезд отправился в Невский монастырь.
27 января состоялось торжественное восшествие в столицу частей гвардии, принимавших участие в кампании. День этот, пишет Висковатов,
как вообще вся зима
того года, был чрезвычайно холодный, но, несмотря на жестокую стужу и сильный пронзительный ветер, стечение народа на назначенных для шествия гвардий улицах было огромное.
Войска входили с музыкой и развернутыми знаменами, штаб — и обер-офицеры, — будем говорить словами очевидца и участника Нащокина, — так,
как были на войне, шли с оружием, с примкнутыми штыками; шарфы имели подпоясаны; у шляп, поверх бантов, за поля были заткнуты кокарды лаврового листа, чего ради было прислано из дворца довольно лаврового листа для делания кокард к шляпам, ибо в древние времена римляне, после победы, входили в Рим с лавровым венцом, и
то было учинено в знак
того древнего обыкновения, что с знатной победой над турками возвратились.
Здесь, по внесении знамени внутрь дворца, нижние чины были распущены по домам, а штаб — и обер-офицеры, повествует Нащокин, позваны ко дворцу, и
как пришли во дворец, при зажжении свеч, ибо целый день в
той церемонии продолжался, тогда Ее Императорское Величество, наша всемилостивейшая Государыня, в середине галереи изволили ожидать, и
как подполковник, со всеми в галереи войдя, нижайший поклон учинил, Ее Императорское Величество изволила говорить сими словами...
Человек далеко не старый, но уже генерал-аншеф, гвардии подполковник и генерал-адъютант, Густав Бирон состоял в числе любимцев своей государыни и, будучи родным братом герцога, перед которым единственно трепетала вся Россия, не боялся никого и ничего; имел к
тому же прекрасное состояние, унаследованное от первой жены и благоприобретенное от высочайших щедрот; пользовался всеобщим расположением,
как добряк, не сделавший никому зла; едва ли, что всего дороже, мог укорить себя в каком-нибудь бесчестном поступке; наконец, в качестве жениха страстно любимой девушки, видел к себе привязанность невесты, казавшуюся страстною.
Чего недоставало невежественному и ограниченному Густаву Бирону, некогда курляндскому разночинцу и десять лет
тому назад голяку капитану голодавших польских панцирников? Он ли не мог рассчитывать на долгое и безмятежное пользование благами жизни и случая? Но, увы,
как мы знаем, фортуна изменила ему.
Каково же было ее огорчение, когда она в описанный нами день получила от Станиславы письмо из Варшавы, в котором
та уведомляла ее, что она уже более года
как разошлась с мужем, который отнял у нее сына и почти выгнал из дому. Она просила «сильную при дворе» сестру заступиться за нее перед регентом и заставить мужа вернуть ей ребенка. Таким образом, и это последнее убежище ускользало от несчастной Якобины.
—
Как не быть известным, да и не мне одному, гвардия, народ, все это знают и почитают тебя, царевна, за
то еще пуще.
— Шутки я шучу, Алексей Григорьевич, знаешь, чай, меня не первый год, а в душе при этих шутках кошки скребут, знаю тоже,
какое дело и мы затеваем. Не себя жаль мне! Что я? Голову не снимут, разве в монастырь дальний сошлют, так мне помолиться и не грех будет… Вас всех жаль, что около меня грудью стоят, будет с вами
то же, что с Алексеем Яковлевичем… А ведь он тебе тезка был.
Маркиз де ла Шетарди нервно ходил по кабинету, в
то время
как Лесток, видимо, с каким-то напускным спокойствием сидел в кресле.
Возник вопрос о
том,
каким образом он представит свои новые верительные грамоты.
При этом он должен был обратить особенное внимание на лиц, державших сторону великой княжны Елизаветы Петровны, разузнать,
какое назначение и
каких друзей она может иметь, а также настроение умов в России, семейные отношения, словом, все
то, что могло бы предвещать возможность переворота.
— Конечно, — между
тем продолжал врач цесаревны, — ее не казнят публично и не умертвят даже, но ее постригут в монастырь,
как это в обычае в здешней стороне.
Тем скорее она поспешит вознаградить за упущенное, если дела примут счастливый оборот; ни о чем тогда не будет заботиться сильнее,
как о
том, чтобы всю свою жизнь представлять доказательства своей благодарности королю.
Елизавета Петровна поблагодарила посланника и сообщила ему, что, надеясь, что он будет теперь ее посещать, она приняла свои меры предосторожности, чтобы не терпеть никаких стеснений от присутствия каких-либо лиц. Цесаревна присовокупила, что по мере
того,
как недовольство растет, ее партия увеличивается.
Вместе с
тем из Франции был послан в Петербург особый эмиссар, которому было приказано уверить великую княжну в нежной заботливости, с
какой король печется об ее интересах.
Во дворце правительницы
то и дело совещались сановники, не приходя ни к
какому результату. Иной раз такой страх овладевал Анной Леопольдовной, что она вставала ночью, выходила из дворца, отправлялась к старику Остерману и умоляла его не покидать ее.
Узнайте же, что по сведениям, полученным мною из верного источника, теперь идет речь о
том, чтобы заключить вас в монастырь, где вы бы теперь уже были, не случись некоторых обстоятельств, помешавших этому; но
как нельзя более вероятно, что эта отсрочка не будет долго продолжаться.
Единственная разница лишь
та, что, ничего не предпринимая, вы приводите в отчаяние ваших друзей, тогда
как, выказав мужество, вы сохраните сторонников, которых ваше несчастье лишь сильнее побудит отомстить за него, избавив вас от опасности
тем или другим способом.
Так
как преданность гвардейских солдат была вне всякого сомнения, а на офицеров нельзя было вполне полагаться,
то было решено действовать исключительно при помощи солдат.
В этом списке были поименованы все тайные и явные приверженцы Германии, а так
как все важнейшие должности были заняты в
то время немцами,
то оказалось, что французский посланник внес в составленный им список всех чинов правительства, при котором он был аккредитован.
— Что касается до меня, — отвечала Елизавета Петровна, —
то раз-другой я могу сказать, что меня нет дома, но в третий раз отказать уже будет неловко… Да я и не имею на
то причин… Вчера, например,
как я могла бы отказать ему, когда мы случайно встретились у моего крыльца?
— Вот видите, если вы, правительница, и ваш первый министр не решаетесь сделать этого,
то как же вы требуете этого от меня, простой подданной его величества…
Из дальнейшего разговора с Лестоком выяснилось, что основой партии служат народ и солдаты и что лишь после
того,
как они начнут дело, лица с известным положением и офицеры, преданные цесаревне, в состоянии будут выразить открыто свои чувства.
На основании этого маркиз де ла Шетарди отправил на следующий день курьера к французскому посланнику в Швецию, чтобы генерал Левенгаупт, стоявший со своей армией на границе, перешел в наступление. Так
как прибытие курьера в Стокгольм потребовало немало времени,
то осуществление переворота было отложено до ночи на 31 декабря 1741 года.
В
тот же вечер, или, скорее, ночь, так
как был двенадцатый час, цесаревне Елизавете Петровне доложили, что ее желают видеть семеро гренадер. Цесаревна тотчас же вышла к ним.
— Передайте ее величеству, — сказал де ла Шетарди, — что ее природная доброта и любовь к отечеству должны побуждать ее одинаково заботиться
как о настоящем, так и о будущем. Поэтому следует употребить все средства, дабы изгладить самые следы царствования Иоанна Шестого; лишь одним этим будет ограждена Россия от бедствия,
какое могло бы быть вызвано в
то или иное время обстоятельствами, которых приходится особенно бояться здешней стране, на основании примера лже-Дмитрия.
— Я вполне убеждена, — сказала она, между прочим, маркизу, — в
том, что его величество примет более, чем кто бы
то ни был, участия в
том, что случилось со мною счастливого; я рассчитываю сама ему выразить,
как я тронута всем, что он для меня сделал.
Императрица знала хорошо и
то, что прежде очень много людей разного звания и состояния ссылалось невинно, и потому вскоре после своей коронации, 27 сентября 1742 года, обнародовала следующий указ: «Ее Императорскому Величеству сделалось известно, что в бывшие правления некоторые лица посланы в ссылки в разные отдаленные места государства, и об них, когда, откуда и с
каким определением посланы, ни в Сенате, ни в Тайной канцелярии известия нет, где обретаются неведомо; потому Ее Императорское Величество изволила послать указы во все государство, чтобы где есть такие неведомо содержащиеся люди, оных из всех мест велеть прислать туда, где будет находиться Ее Императорское Величество, и с ведомостями когда, откуда и с
каким указом присланы».
Возвеличенный необычайно и на пути к еще большему величию, пожалованный графством, Алексей Григорьевич Разумовский чувствовал,
как мало подготовлен он к своему положению и
как необходимо было ему окружить себя людьми, которые могли бы выводить его из
той затруднительной обстановки, в которую уже и в описываемое нами нехитрое и невзыскательное время беспрестанно ставило его совершенное отсутствие всякого образования.
Тут он стал искать покровительства у нового временщика и сделался необходимым в доме Разумовского. От своего воспитателя Теплов наследовал большую ученость, соединенную с весьма широкими понятиями о
том,
как обходиться с людьми сильными и
как обхождение с ними согласовать со степенью их силы.
Несмотря, однако, на свой ум и ловкость, Бестужев никогда не сумел приобрести вполне благорасположение императрицы. Ему недоставало
той живости в выражениях, которая нравилась государыне, в обхождении его была какая-то натянутость, а в делах мелочность, которая была ей особенно противна. Бестужев был настолько хитер, чтобы сразу понять,
как необходима была для него при дворе сильная подпора. Он ухватился за Разумовского.
В следующем году шла новая пьеса «Сила любви и ненависти», драма в трех действиях, переведенная с итальянского, но не имела успеха. В
том же году там же исполнялась сказка в лицах «О Яге-бабе», в которой главную роль играл обер-гофмаршал Дмитрий Андреевич Шепелев. В этой оперетке участвовали придворные певчие, набранные в Малороссии; из них отличался прекрасным голосом и искусным пением Виноградский. Он,
как уверяли тогда, «удивлял самих итальянцев».
Юноша все еще стоял неподвижно и смотрел на лицо, в котором мало-помалу находил полнейшее подобие своего:
те же черты,
те же густые, синевато-черные волосы,
те же большие,
как ночь темные глаза.
Ося молчал, ошеломленный. Правда, он знал, что имя матери не произносилось в присутствии отца, помнил,
как последний строго и жестко осадил его, когда
тот осмелился однажды обратиться к нему с расспросами о матери, но он был еще настолько ребенком, что не раздумывал над причиной этого. Станислава Феликсовна и теперь не дала ему времени на размышление. Она откинула его густые волосы со лба. Точно тень скользнула по ее лицу.
Поразительное сходство между обеими девочками, видимо, не обращало особенного внимания княгини. Злые языки говорили, что она знала причину этого сходства, а еще более злые утверждали, что из-за этого сходства мать девочки сошла в преждевременную могилу и что в быстром развитии смертельной болезни Ульяны не безучастна была княгиня Васса Семеновна.
Как бы
то ни было, но девочки были почти погодки и за несколько лет стали задушевными подругами.
Различие между ними, повторяем, было лишь в одежде, так
как даже скудное по
тому времени образование у священника сельской церкви они получали вместе. Гувернантка-француженка, приставленная к княжне, одинаково передавала премудрость своего языка и бывшей неразлучно с княжной Людмилой Тане.