Неточные совпадения
Последней, впрочем, in spe, то
есть в будущем,
так как пока еще она
была тем благоухающим распускающимся цветком, который обещает при своем полном расцвете образовать вокруг себя одуряющую атмосферу аромата и сочетанием нежных красок ласкать взоры людей, одним словом, стать изящнейшим цветком мироздания — женщиной.
Фанни Михайловна Савина, славившаяся в половине и конце сороковых годов в Москве своею выдающеюся красотою,
была женщиною развитою и умною, очень набожной и
так же,
как и ее муж, чрезвычайно доброй.
На сына своего Герасима Сергеевича и его жену знатная и богатая старуха, уважаемая всей родовитой и чиновной Москвой, имела большое влияние, и
так как к тому же она очень любила своего внука Колю, то решение его судьбы по приезде в Москву семейства Савиных
было предоставлено на ее одобрение.
Долги — эта петербургская болезнь Савина — появились у него и в Варшаве.
Быть «веселящимся варшавянином» оказалось почти
так же накладно,
как и «веселящимся петербуржцем».
В то время, когда Михаил Дмитриевич говорил, Савин с интересом слушал все подробности похождения Хватовской компании, и даже — он сознавал это — с
таким интересом, что Маслов
был прав, говоря, что он сейчас бы готов принять в этих похождениях живое участие. При описании Масловым прелестей театра Берга, Николай Герасимович с наслаждением думал, что в тот же вечер ближе,
как можно ближе, познакомится с «рассадником русского беспутства»,
как называл этот театр его приятель.
Личность рассказчика не играла тогда никакой роли для слушателя: Савину
было совершенно безразлично,
как относился Маслов ко всему передаваемому им, а главное, почему он, его товарищ, выработал
такие отношения к явлениям жизни, которые представлялись ему, Николаю Герасимовичу,
такими заманчивыми и увлекательными.
Среда, воспитание, служба — все эти условия жизни
были одинаковы
как для него,
так и для Михаила Дмитриевича.
Но «певичка Антуанетта»
была смела и предприимчива, a Хватова нашла денег больше, чем у все-таки несколько сдерживавшихся старичков, а устроить временную прочность связи и подчинить себе всегда полупьяного любовника для нее,
как и для каждой француженки, прошедшей огонь и воду и медные трубы еще в родной Франции,
было делом нетрудным.
Чем затея
была оригинальнее и новее, тем более она привлекала
такие натуры,
какою отличался самодур новейшей формации Хватов.
Савин действительно уже обзавелся дамой, собственно «обзавелся» — выражение не совсем точное,
так как певица, которой он увлекся, принадлежала к исключительным явлениям театра Берга — она
была замужем.
Хватов, князь Карнаухов и другие члены «теплой компании» принимали горячее участие в Николае Герасимовиче и всячески готовы
были помочь ему завести интрижку с «канарейкой»,
как звали они Симочку, но «черный ворон» —
так прозвали они мужа ее, разрушал все их планы.
— О, святая простота, по делу… Знаем мы,
какие дела могут
быть с Антуанеткой… Дура… Строй рога, Савин молод, красив… не
такой чумазый
как твой… — настаивали подруги…
Дни летели за днями, или лучше сказать, ночи летели за ночами,
так как дни, наперекор общему правилу, в Хватовской компании
были назначены для краткого отдохновения, ночи же посвящались всецело делу, то
есть оргиям.
Все
так восхитившие Савина в рассказе Маслова «кунштюки» Хватовской компании
были проделаны и при его благосклонном,
как выражаются театральные афиши, участии.
Зная рано все житейские отношения, она с отвращением отталкивала от себя мысль сделаться
такою,
какими были ее старшие подруги и даже уже некоторые сверстницы.
Время его сильно изменило, и хотя он
был по-прежнему строен,
так как некоторая полнота известных лет скрадывалась высоким ростом, но совершенно седой. Белые
как лунь волосы
были на голове низко подстрижены, по-английски. Бороды он не носил, а совершенно белые усы с длинными подусниками придавали ему сходство с известным портретом Тараса Бульбы.
Сохранилось в полной силе, если можно
так выразиться, «нравственное крепостное право» или лучше сказать все, что
было в нем, то
есть в подчиненном отношении, хорошего крестьянина к хорошему помещику, идеально-правового, основанного на их взаимной пользе, барин,
как интеллигент, вносил в темную массу знание,
как капиталист, давал беднякам деньги, а крестьяне платили ему работой.
Это и
был дядя Алфимыч, он же алхимик, или же,
как почтительно произнес половой, Корнилий Потапович. Фамилия его
была Алфимов, отчего и происходило первое прозвище «дядя Алфимыч»; кличка «алхимик»
была дана старику, видимо, лишь по созвучию с его фамилией, но это не мешало ему очень на нее обижаться и долго помнить того, кто при нем решился даже шутя обозвать его
так.
Потому на это решались немногие,
так как немногие из знавших Корнилия Потаповича не
были от него в зависимости.
— Именно-с, Корнилий Потапович… Ведь я ей имя дал, также и сыну его, Семиладова-то…
Как родного люблю Ваську… Он тогда мне пять тысяч обещал, тыщу в задаток перед венцом дал, а затем и на попятный. Я его и
так, и сяк… Ничего с ним не поделаешь. Сперва совсем к нему не допускали,
как женихом
был, а потом женился, первое время никак его подстеречь не мог… Наконец накрыл… И не заикайся, говорит, довольно с тебя, у тебя жена-краля, да с тысячью приданного…
Какого тебе, мозгляку, рожна еще.
— Помогать, помогать, говорит
буду… а то отдай тебе
такую уйму денег,
как четыре тысячи,
так ты сопьешься и околеешь… Это я-то!
—
Как же ты это в толк взять не можешь?.. — вдруг, сделавшись серьезным, заговорил Алфимов. — Коли вексель этот безденежный, коли об этом по начальству заявлено своевременно… опять же находится в
таких подозрительных руках… Ведь на тебя кто ни посмотрит, скажет, что ты этот вексель
как ни на
есть неправдой получил, и денег за него не давал… потому издалека видно, что денег у тебя нет, да и не
было…
— Деньги, брат, у того только
есть, кто им цену знает, а ты хоть сотню тысяч имей, пройдут между рук,
как будто их и не
было… А ты им цены не знаешь… Принес ты мне намеднись этот самый вексель, учти за три тысячи, я отказал; за две, говорил, я говорю не могу; бери за тыщу…
Так ли я говорю?
— Ну, а теперь проваливай… недосуг. И
так с тобой с час проваландался… коли хошь завтра утром
будь здесь, а коли не хошь,
как хошь… Собирай свою лапшу…
Весь карниз
был из головок амуров, выглядывавших из гирлянд цветов; в широких простенках внизу, между двенадцатью, а наверху, четырнадцатью большими окнами по фасаду, выделялись лепные мифологические фигуры, расположенные одна над другой, нижние
как бы поддерживающие куски колонн и служащие пьедесталом для верхних, и
так далее.
— В
каком? Да ни в
каком… Воркуют себе в квартире у старушки; он ждет отпуска и хочет ехать к родителям просить благословения… Дадут они ему его,
так и
есть, дожидайся… — утешал Аркадия Александровича Максимилиан Эрнестович.
— Ну, вот, в том-то и дело… По службе он офицер, гражданскому-то начальству с ним справиться нельзя, однако, все его «штучки» где следует прописаны… но за это-то время,
как он притих, конечно, позабыты… Теперь же, не нынче завтра он в отставку выйдет, городскому начальству подчинен
будет,
как все мы, грешные… Ежели теперь бы найти поступок, хоть самый наималейший, все бы можно и прошлые со дна достать, да и выложить…
Так то-с…
Софья Александровна зажгла,
так как уже начало смеркаться, висевшую над большим столом висячую лампу, одну из тех, которые бывают обыкновенно в портновских мастерских. Лампа осветила всю комнату и при свете ее можно
было не только шить за большим столом, но и писать за ломберным, где и поместился Вадим Григорьевич клеить вексель и писать прошение.
Быть может, говоря ему, что она никогда не решилась бы на подобный шаг, она
была далека от мысли, что то же самое должно случиться с нею.
Быть может, она поступит
так же,
как поступила ее подруга, любя своего избранника и принося ему в жертву свое самолюбие, а может
быть ее гордость не позволит ей этого, и она искренно и бесповоротно разрешила этот вопрос словами: «Я ни за что не решилась бы на это».
Оказалось, впрочем, что в пылу охватившего его ужаса, он успел уведомить о постигшем его несчастии петербургских родственников, а
так как последние
были люди влиятельные, то распоряжение о высылке
было вскоре отменено.
— Видишь, а если ты найдешь себе по душе работу, то весь этот жар молодой крови вложишь в нее… Я не упрекаю тебя, я сам
был молод и
был почти в
таком же положении
как ты, меня спасла любовь к хозяйству… В тебе нет этой наклонности… Тогда служи… Деятельность земства видная, публичная и почетная деятельность… Она не требует особого специального образования… Она требует только трех вещей: честности, честности и честности.
«Это смерть!..» — подсказывал ему какой-то внутренний голос, но это не останавливало его,
так как смерть
была для него желаннее жизни.
Надо заметить, впрочем, что «Швейцария»
была одной из лучших гостиниц Кишинева и бралась нарасхват,
так как город никогда не видал
такого громадного сборища людей,
как при мобилизации, и жители его пользовались моментом.
Хозяин, слышавший, вероятно, что залы украшаются зеленью, вместо экзотических растений насовал в углы и амбразуры окон березки и липы,
так что концертный зал
был всегда убран,
как в Троицын день деревенский кабак.
Николай Герасимович
был свидетелем этой паники в Систове,
будучи там со взводом своих казаков,
так как привел из Никополя турецких пленных, которых препровождали в Россию.
Между тем кавалерия
была только зрительницей, а не активной участницей на поле брани,
так как задачей ее
было охранение тыла войск от случайного нападения неприятеля или могущего подойти неприятельского подкрепления.
Баронесса Юлия Сергеевна, которую Савин знал в Варшаве еще барышней,
так как она
была дочерью полкового командира Сергея Ивановича Краевского, приняла его очень любезно и заявила с первых же слов, что завтрак подан.
В последнем он
был только один раз, но ничего не понял,
так как в них играют на неаполитанском наречии, и ничего особенно забавного в знаменитом пурчинеле (паяце) он не нашел. В своей беседе с публикой паяц разбирает местные злобы дня, не интересные для иностранцев.
«Нет, это не она!.. Но
какое сходство…
Быть может, эту встречу мне приготовила наконец обернувшаяся ко мне лицом фортуна… — мелькнуло в его уме. —
Быть может, я найду здесь то, что потерял там,
такую любовь, которая, подобно солнцу, осветит окружающую меня беспросветную тьму…»
План удался вполне,
так как Анжелика проснулась только тогда, когда поезд стоял уже на станции Ментон, то
есть они
были уже во Франции.
Анжелика,
как истая дочь
Евы,
так увлеклась всеми этими покупками и заказами, что даже забыла об обеденном времени, и Савин еле-еле уговорил ее в восемь часов вечера ехать обедать. Пообедав в «Restaurant Francais», они опять отправились бродить по магазинам до самого закрытия.
Возвратясь почти в полночь усталые в гостиницу, они решили не ехать в воображаемое Сан-Ремо-Ментон, а остаться ночевать в Ницце,
так как многие заказанные Анжеликою вещи должны
были быть доставлены только на следующий день, а для большего удобства укладки купленных вещей вытребовать их сундуки из Ментона в Ниццу, о чем Николай Герасимович и послал телеграмму.
— Исключительно для тебя,
так как в вашей Италии молодой женщине положительно невозможно порядочно одеться, я воспользовался, когда мы ехали в Сан-Ремо, близостью французской границы и привез тебя сперва в Ментон, а затем в Ниццу, где все-таки ты приобрела кое-что, имеющее хотя вид туалета… В Париже ты можешь окончательно запастись всем нужным, и все это
будет изящно и со вкусом… Анжель, дорогая моя,
какая ты
будешь красавица в парижских туалетах.
Там и воздух чище, и Булонский лес в двух шагах, да и веселей,
так как из окон видишь весь Париж, то
есть все сливки парижского общества, приезжающие в Булонский лес и на скачки.
Курьерский поезд, с которым Савин приехал в Бордо, отходил далее на юг Франции и в Испанию через час, и Николай Герасимович
был в затруднении, куда ему брать билет и сдавать багаж,
так как поезд этот, в четыре часа ночи, дойдя до Мон-Марсан, разделялся на два. Один шел в Испанию, а другой сворачивал на Лурд, По, Тарб, направляясь в Пиринеи, в Котере и Люшон.
Познакомиться с этим обществом
было очень трудно,
так как испанцы по своему характеру нелюдимы и неохотно знакомятся с иностранцами, при этом мало кто из них говорил на каком-нибудь другом языке, кроме языка своей родины.
Перемена в имущественном положении графа де Диона не
была неожиданна,
так как Николай Герасимович еще в Лондоне слышал о широкой жизни графа и, конечно, догадался, что обстоятельства его изменились к лучшему.
С последней Савин
был знаком раньше, но младшую, Елиз, которую все звали Лили, он не знал,
так как она в Париже в последнее время не жила,
будучи на содержании у берлинского банкира-миллионера барона Шварцредера.
— Что касается миллионов барона, то я к ним отношусь очень хладнокровно. Я не из тех женщин, которые смотрят на деньги,
как на главный двигатель их жизни. Да и барон, хотя и миллионер, но не из тех людей, которые тратят свои миллионы на женщину, с которой живут. Многого я ему не стою, и я не стараюсь его обирать,
так как это не в моем характере. С годами, с опытностью, может
быть, это разовьется и во мне,
как у других женщин, но пока эти алчные чувства, вероятно, спят во мне… Они чужды мне…
Лили
была очень весела, кокетничала с ним,
как никогда, но ни слова не говорила о том, что
так его интересовало.