Неточные совпадения
По выражению лица завсегдатаев балетных спектаклей не трудно было угадать,
что он «свой», ему добродушно кивали головой, а выражение удивления вместе
с удовольствием встречи говорили,
что он появился в театре неожиданно,
что он был в отсутствии, ибо так не встречают тех,
с кем виделись на прошлом спектакле.
По выражению лица,
с которым он доглядел первый акт и смотрел следующие, видно было,
что и он, как и другие балетоманы, приехал для последнего действия — для характерного танца Маргариты Гранпа.
Несмотря на то,
что в описываемые годы петербургский балет, как мы уже имели случай заметить ранее, имел в своих рядах много талантливых танцовщиц, блиставших молодостью, грацией и красотой —
с год как выпущенная из театральной школы Маргарита Гранпа сумела в это короткое время не только отвоевать себе в нем выдающееся место, но стать положительной любимицей публики.
Высокая, стройная блондинка,
с тем редким цветом волос, который почему-то называется пепельным, но которому, собственно, нет названия по неуловимости его переливов,
с мягкими, нежными чертами лица, которые не могут назваться правильными лишь потому,
что к ним не применимо понятие о линиях
с точки зрения человеческого искусства.
— Хорошо, но только поскорей…
Что вам нужно? — торопил Савин,
с тревогой видя,
что из подъезда уже показываются закутанные женские фигуры.
Трудно описать весь ужас, охвативший молодого человека, которому нежданно-негаданно говорят,
что он арестован и именно в тот момент, когда вся душа его, все его существо пылало одним желанием, одною мыслью о свидании
с любимой женщиной.
Его ближайшие родственники, иные
с грустью, другие
с радостью, и все в общем
с тревогой уже думали,
что он останется вечным холостяком, как вдруг на сороковом году Герасим Сергеевич влюбился в свою дальнюю кузину, семнадцатилетнюю девушку и, со свойственной ему стремительностью, сделал предложение и женился.
Мальчику уже шел двенадцатый год, когда, наконец, и Фанни Михайловна согласилась
с мужем,
что ее любимец окончательно отбился от рук и его надо воспитывать вне дома.
Неизменно носимый ею черный чепец
с желтыми лентами, прикрывавший седые букли, сильно закачался,
что служило признаком необычайного волнения.
—
Что?! — при гомерическом хохоте всего класса, не хуже Савина знавшего «Прекрасную Елену», воскликнул учитель, быстро сошел
с кафедры и вышел из класса.
Татьяна Александровна, оповещенная уже дирекцией лицея о поступке ее внука и той каре, которой он подвергся, встретила его сначала со всею возможною для доброй старушки строгостью — черный чепец
с желтыми лентами усиленно около четверти часа качался из стороны в сторону — и заявила,
что сейчас же отправит его обратно в лицей.
Татьяна Александровна сильно разохалась и разахалась, и уступила горячим протестам внука, заявившего ей категорически,
что он снова убежит из лицея, но уже не к ней, а к отцу
с матерью в Серединское.
Бабушка решила оставить его у себя, написала родителям, и кончилось тем,
что с мальчиком поступили по первоначальному проекту Фанни Михайловны и несколько месяцев спустя, в декабре 1868 года, отвезли в Петербург, где он и поступил в императорский лицей.
Метаморфоза эта произошла на наших глазах и до того исподволь,
что только сравнивая последние годы, мы ясно видим, какая глубокая пропасть легла между тогдашним и нынешним Петербургом за эти какие-нибудь двадцать лет
с небольшим.
В течение четверти века из польского города Варшава обратилась в русский,
чему, конечно, немало способствовало разумное управление краем путем сближения русского общества
с польским.
— И как это ему все сходит
с рук… Вот
что значит независимое состояние… — вздохнул Николай Герасимович, вспомнив о своем положении в последнее время в полку.
—
Что?! Компания подобралась у них очень теплая… Я и многие офицеры перестали бывать… Прямо предосудительно. А
с ними юнкера, офицеры из пехотных полков, несколько штатских — отчаянных буянов, и всеми коноводит Хватов и князь…
— В большинстве же эти извозчики-дилетанты собираются у театральных подъездов, чтобы развозить актрис, причем главное старанье прилагают к тому, чтобы разлучать мужей
с женами, увозя каждого в противоположные стороны… Говорят,
что несколько увезенных жен,
с их согласия, попадали в «штаб-квартиру», как они называют квартиру Хватова…
— Не оставляют они в покое и гимназисток старших классов при выходе из гимназии, и из них некоторые тоже, как слышно, не миновали «штаб-квартиры»… а одна так туда совсем переселилась на житье и завела амуры
с князем… И теперь живет у Хватова… После езды дилетанты-извозчики собираются в «штаб-квартиру» и рассказывают свои похождения… Кто
что чудней придумал.
— Ну, ты известный служака… — захохотал Савин. — Мы, кажется, потому
с тобой и приятели,
что крайности сходятся…
Это освежает, mon cher, — прибавил он, — пусть мои сыновья лучше идут к Бергу,
чем знакомятся
с Базаровым, Ренаном и другими пакостями, которые их сделают нигилистами…
Николай Герасимович после ухода Маслова несколько раз прошелся по комнате, затем сбросил
с себя тужурку и лег на тот самый турецкий диван, на котором только
что сейчас вел беседу со своим приятелем.
В то время, когда Михаил Дмитриевич говорил, Савин
с интересом слушал все подробности похождения Хватовской компании, и даже — он сознавал это —
с таким интересом,
что Маслов был прав, говоря,
что он сейчас бы готов принять в этих похождениях живое участие. При описании Масловым прелестей театра Берга, Николай Герасимович
с наслаждением думал,
что в тот же вечер ближе, как можно ближе, познакомится
с «рассадником русского беспутства», как называл этот театр его приятель.
Муки эти усугублялись еще тем,
что Николай Герасимович как-то вдруг понял,
что во всей только
что окончившейся беседе
с Масловым, он, Савин, играл далеко не достойную роль,
что Михаил Дмитриевич смотрел на него сверху вниз, со снисходительным полусожалением,
что тон,
с которым он кинул ему пророчество о том,
что не пройдет и нескольких дней, как он, Савин, появится в Хватовской компании, был прямо оскорбительный.
«Пустота жизни! — Может быть это и верно… Но его и моя жизнь одинаковы, — продолжал рассуждать мысленно сам
с собой Савин. —
Чем наполняет он ее, эту пустоту?»
Николай Герасимович даже вспомнил,
что надо к ним еще сегодня заехать
с визитом, вынул из маленького кармана рейтуз часы и посмотрел на них…
Сметливая от природы, Катя поняла,
что с влюбленного юноши она может сорвать больше своею недоступностью, нежели получала
с других за свою доступность, и начала свою искусную игру.
Николай Герасимович
с любопытством глядел на нее, так как Маслов рассказал ему о ней все то,
что известно нашим читателям из этой главы.
— И…
с ним… —
с расстановкой, покраснев, произнес Савин. — Да
что тебе, ты со мной…
Последнее обстоятельство было бы, впрочем,
с полгоря, если бы супруг не находился почти безотлучно около своей законной половины, а ее чрезвычайно симпатичный голосок и врожденный шик, который она умела вкладывать в исполняемые ею неуклюжие, часто коробившие откровенным цинизмом ухо «русские шансонетки», были источником его благосостояния. К чести супруга следует сказать,
что другие стороны, кроме артистической, не входили в его определение доходности супруги.
Но это уже, он знал по опыту, не удавалось. Андрей Андреевич чуть бывало заметит,
что ему
с целью подливают вина, перестает пить совсем.
Надо заметить,
что в первый же лагерный сбор, по поступлении на военную службу, Хватов не нашел в Красном Селе избы себе по вкусу, а главное конюшни лошадям и, не задумываясь, купил землю и
с изумившей всех быстротою выстроил дачу для себя и при ней образцовую конюшню.
Хватов и остальные собутыльники
с сожалением посматривали на Савина, думая,
что он надеялся,
что значительно напившийся супруг заснет слишком крепко.
Как пошаливший ребенок бежит и прячется в темный угол, почти
с паническим страхом смотря на запрещенный предмет,
с которым только
что играл, так и этот взрослый ребенок Симочка стала избегать Николая Герасимовича.
Николай Герасимович после первых же встреч
с Маргаритой У Горской понял,
что пустота жизни его наполняется первою любовью к Маргарите Гранпа.
Мы знаем из разговора
с ее братом,
что он сделал ей предложение, но не слыхали от нее, чтобы она отказала ему.
Недаром же говорят,
что все женщины родятся аристократками,
чего нельзя сказать о мужчинах, на которых родовитость накладывает особую печать — аристократа нельзя не узнать в грязных лохмотьях в ночлежном доме, тогда как там же бывшую княжну трудно отличить от прачки, а между тем,
с другой стороны, сколько прачек делались настоящими княгинями, не по имени только, но и по манере держать себя.
—
Что с тобой, Герасим Сергеевич? — удивленно подняла на него от работы глаза Фанни Михайловна, от которой не ускользнула ни малейшая подробность, указывающая,
что с ее мужем что-нибудь случилось необычайное.
—
Что такое? —
с тревогой в голосе снова спросила Фанни Михайловна.
— Весь Петербург… — злобно проговорил Савин. — Если хочешь, брат, знать, то меня иногда приводит в бешенство именно то,
что «весь Петербург» может соглашаться
с этим… И зачем снята она в этом костюме.
— Это, кажется, первый случай в твоей жизни,
что ты соглашаешься
с бабушками, — улыбнулся Михаил Дмитриевич.
— Нет, я не ощущал… Может быть, потому,
что Анна Александровна танцует в кордебалете, в массе, а, следовательно, устремленные взоры толпы не сосредоточены на ней одной, хотя
с тобой я почти согласен, мне Аня доставила бы большее удовольствие, если бы бросила сцену, но она об этом и слышать не хочет.
Она моя…» Здесь меня мучит,
что всякий за рубль, за полтинник может купить себе такой же портрет, и даже все, и любоваться ими, но не так, как я, а
с более гадким чувством…
— Здесь живет господин Савин? —
с более
чем нужной почтительностью обратился он к вышедшим в первую комнату Савину и Маслову.
В Серединском не было при Герасиме Сергеевиче «ряды на работы».
Что «барин положит» — было мерилом, и барин не обижал, платя даже более высокую плату
с процентом доходности.
Крестьяне понимали,
что с ними поступают «по-божески», и сами следили друг за другом на работе и за ее исполнением.
Она прошла в молельню, где пробыла тоже
с час времени и как будто бы успокоилась… Она почувствовала,
что молитва ее услышана и не ошиблась.
Она понимала,
что сердце молодого Савина занято,
что она, бедная девушка, безвестная Зиновия Богданова, не может быть для него той «хорошей, умной женщиной», которая должна составить его счастье,
что это удел той… танцорки… — и все-таки ожидала его
с каким-то все более и более усиливающимся волнением.
«Это необходимо для нашего счастья!» — повторял он мысленно и теперь ту фразу, которую сказал ей тогда, но между тем сердце его, как теперь, так и тогда, болезненно сжалось. Точно какое-то страшное предчувствие,
что он теряет ее навсегда, а теперь
с каждым шагом лошадей все более и более удаляется от нее — закралось в его сердце.
— Да
что вы, барин, и то почитай шагом едем, — обернулся к нему, не выдержав Селифонт, — папенька
с маменькой чай заждались совсем, глаза все
с вышки проглядели…