Неточные совпадения
Избалованная светскими удовольствиями и выдающейся ролью, играемой ею в обществе, окруженная толпой раболепных поклонников и немых обожателей, она в чаду великосветских успехов осталась верна своему долгу
не только жены, но и матери, и когда сыновья ее: Сергей, герой
наш — Николай и Михаил стали подрастать, почти отказалась от света и всецело отдалась воспитанию детей, несмотря на то, что была в это время в полном расцвете женской красоты.
Не прошло и четверти века с того времени, к которому относится
наш правдивый рассказ, а между тем жизнь Петербурга начала семидесятых годов сравнительно с настоящей представляется почти фантастической.
— Это только может испортить твою карьеру,
не внеся ничего лучшего в
наши отношения… Теперь мы оба служим… а часы отдохновения проводим вместе, без всяких семейных дрязг и недомолвок.
Быть может, она была бы и совершенно забыта отцом и женщиной, заступившей место ее матери, если бы ее выдающаяся красота и необычайные способности по танцам
не выдвинули ее сперва в школе, а затем, незадолго до момента
нашего рассказа, и на сцене.
Он знал, что барин ведет с Алфимовым большие дела, знал
не только как приближенное к Колесину лицо, но принимал, хотя и очень незначительное, участие в прибылях ростовщика, который считал необходимым задабривать камердинера выгодного клиента, «почтенного и благородного человека», маленькими денежными подарками. Корнилий Потапович даже
не ограничился этим, а покумился с Евграфом Евграфовичем, окрестив его последнюю дочь. Куме и крестнице он тоже
нашивал дешевенькие подарки.
— Ну, да где
наше не пропадало! — успокоил он себя через несколько минут. — И то сказать, в хорошие руки попали, Мардарьеву этих денег
не видать… Отдаст она ему сотню, а остальные припрячет… И хорошо, хоть этот шалаган знать
не будет, как меня его супружница важно нагрела… А мы наверстаем…
— В
наше время, — сказал ему Герасим Сергеевич,
не дав даже окончить начатую им фразу: «Я писал вам, батюшка, о моей любви, эта любовь…» — мы тоже увлекались балетными феями и даже канатными плясуньями, но
не смели и подумать
не только писать, но даже обмолвиться перед родителями об этих любовных интригах с танцорками…
— Я
не хотел сказать ничего дурного, ma chère, я ее люблю
не только как твою мать, но как
нашу мать-командиршу… Мы все ее боготворили…
Не правда ли, Савин?
Он, как и другие в его положении,
не понимал, что поиски этого блаженства любви в
наше время есть нелепая погоня за призраком.
В
наш век фальсификации, во всем и везде, любовь
не существует, есть только ее суррогат — покупное лобзанье — имитация чувства, имитация страсти.
Они далеки от хитроумных ухищрений
наших русских «матерей семейств», дозволяющих своим дочкам объявлять себя невестами всех состоятельных людей,
не исключая и женатых, принимать в этой роли подарки и вещами, и деньгами, чтобы, в конце концов, выдать их за первого встречного, обладающего возможностью совершить с их милой, чуть
не справившей свой юбилей в роли невесты, дочкой заграничный вояж.
— Наш-то туча тучей ходит, рвет и мечет, — говорила Агафья Васильевна. — Который день из дому носу
не показывает… Евграф Евграфович инде измучился, безвыходно в доме торчит, уж я его три дня
не видела.
— Да уж там
не знаю, куда возят. Только увезли. Наш-то думает о танцорке — теперь моя, ан вышло-то по-другому. Молодой офицер ей подвернулся в то время. О женихе ни слуху, ни духу, она с ним и спуталась. Вот наш-то, как остался
не солоно хлебавши, и загрустил.
То сочувствие, с которым
не только русское общество, но и русский народ встретил объявление войны за освобождение
наших братьев-славян от турецкого ига,
не поддается описанию.
— Но это в сторону, добавил он, — я
не хотел идти против желания большинства и продолжал читать, хотя видел, что
наш общий друг Николай Герасимович принес нам известие, куда интереснее моей повестушки…
— Пишет, что
не даст больше отдельного вида… и что едет сюда… — сквозь слезы продолжала Маргарита Николаевна. — Кончено
наше счастье… Все кончено… Паспорту срок через месяц… Бракоразводное дело я
не веду.
— Очень просто… Я
не являюсь на первое заседание, постановят заочное решение… Затем я подам отзыв, а в случае решения
не в
нашу пользу — апеллирую в съезде.
Перспектива осени и долгой зимы
не пугала
наших сельских жителей поневоле.
— Все женщины, батенька, одинаковы. И от того, что попадает в их цепкие ручки…
наш ли брат… драгоценности ли, деньги ли, они
не очень-то любят отказываться и возвращать.
— Здесь
не ссудная касса, да и в
нашей местности нет такого учреждения, здесь все люди состоятельные… — отвечал директор.
Не будем и мы поднимать завесу этой будущей новой жизни
нашего «героя конца века».
Неточные совпадения
Латынь из моды вышла ныне: // Так, если правду вам сказать, // Он знал довольно по-латыни, // Чтоб эпиграфы разбирать, // Потолковать об Ювенале, // В конце письма поставить vale, // Да помнил, хоть
не без греха, // Из Энеиды два стиха. // Он рыться
не имел охоты // В хронологической пыли // Бытописания земли; // Но дней минувших анекдоты, // От Ромула до
наших дней, // Хранил он в памяти своей.
Но
наше северное лето, // Карикатура южных зим, // Мелькнет и нет: известно это, // Хоть мы признаться
не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился день, // Лесов таинственная сень // С печальным шумом обнажалась, // Ложился на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
Сначала все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, // Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед
наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке
не подходит; // Всё да да нет;
не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше
не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен другу, // Который, в горе и в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо,
наш друг!
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И
нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И всё одно и то же квакать, // Жалеть о прежнем, о былом: // Довольно, пойте о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: //
Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,