Неточные совпадения
Несколько раз во
время действий и антрактов взгляды Савина и Гофтреппе встречались. Лицо последнего по-прежнему
не покидала улыбка торжества, видимо, раздражительно действовавшая на состояние духа первого.
К происходившей между молодыми людьми мимодраме
не относились безучастно и остальные балетоманы — что было видно по тревожным взглядам, бросаемым ими по
временам то на того, то на другого.
Несмотря на то, что в описываемые годы петербургский балет, как мы уже имели случай заметить ранее, имел в своих рядах много талантливых танцовщиц, блиставших молодостью, грацией и красотой — с год как выпущенная из театральной школы Маргарита Гранпа сумела в это короткое
время не только отвоевать себе в нем выдающееся место, но стать положительной любимицей публики.
Потому-то театр во
время исполнения ею номеров затаивал дыхание — публика видела исполнение танца, говорящего
не только зрению, но и уму.
Беззаветно храбрый, чуткий до щепетильности в вопросах чести и долга, с широкой русской душой и
не менее широкой русской удалью, Герасим Сергеевич, однако, рано вышел в отставку, питая с молодости страсть к сельскому хозяйству, а свою храбрость и удаль всецело вложил в охоту, которой посвящал все свободное от хозяйственных занятий
время.
Несмотря на то, что, находясь в положении жениха, он представлял «лакомый кусок» для губернских маменек и доченек и эти последние делали на него облавы
не хуже и
не искуснее тех, которые он делал на «лесного зверя», Герасим Сергеевич был счастливее последнего и долгое
время благополучно ускользал от цепей Гименея.
Избалованная светскими удовольствиями и выдающейся ролью, играемой ею в обществе, окруженная толпой раболепных поклонников и немых обожателей, она в чаду великосветских успехов осталась верна своему долгу
не только жены, но и матери, и когда сыновья ее: Сергей, герой наш — Николай и Михаил стали подрастать, почти отказалась от света и всецело отдалась воспитанию детей, несмотря на то, что была в это
время в полном расцвете женской красоты.
Перспектива
не разлучаться с сыном на очень долгое
время улыбалась и самой Фанни Михайловне, а название «лицей», тоже носимое вновь открытым московским учебным заведением, и похвалы его порядкам, которые она слышала от мужа и его матери, довершили остальное.
В один из далеко
не прекрасных для последнего воскресных вечеров 1871 года он вместе со своим товарищем, Михаилом Масловым, сидел в первом ряду «Буффа», что было запрещено даже в других,
не находившихся под начальственным запретом театрах, как вдруг, в антракте, подходит к молодым людям известный в то
время блюститель порядка в Петербурге Гофтреппе, в сопровождении полицейского офицера.
Не прошло и четверти века с того
времени, к которому относится наш правдивый рассказ, а между тем жизнь Петербурга начала семидесятых годов сравнительно с настоящей представляется почти фантастической.
Полковая жизнь того
времени в гвардии
не представляла вовсе собою военной жизни.
Войска, стоявшие в то
время в этом городе, держались обособленно от горожан, и большинство их, а также и гусарский полк, в который поступил Николай Герасимович Савин, расположены были
не в самой Варшаве, а в предместье Лазенках, отстоявшем от центра города в двух-трех верстах.
Человек крайностей по своей натуре, Савин
не умел класть пределов своим увлечениям, втянулся в карты и делил свое
время между женским будуаром и зеленым столом.
Все случившееся
не могло
не дойти до командира полка,
не говоря уже о том, что Савину пришлось щедро заплатить Данилке за лечение и убытки, понесенные им во
время болезни.
Когда мадемуазель Эрнестина, прожив три года, уехала за границу, он был неутешен,
не хотел слушаться новой гувернантки, старушки Пикар, и с того
времени начались проявления его несдержанности, прямо необузданности — черты, которые — он сам сознавал это — остались до сих пор в его характере.
Всегда полный разных проектов и планов, Андрей Андреевич
не удерживался более месяца на службе, которую ему выхлопатывали ради жены, общей любимицы всех ее знавших, и наконец занялся пресловутой «театральной агентурой», которая давала ему возможность кутить с артистками и их поклонниками в то
время, когда его жена сидела дома на хлебе и колбасе.
Марина Владиславовна, а под ее влиянием и Максимилиан Эрнестович косились на Николая Герасимовича, находившегося притом в финансовом отношении, в это
время, далеко
не в авантаже.
Савин стал мечтать о вещах, которые до того
времени никогда
не приходили ему в голову.
Дом был старинный, прочной постройки, но, видимо, заботливый ремонт
не допускал на него печати
времени, каковая печать, вместе с печатью судебного пристава лежала в описываемое нами
время на большинстве помещичьих усадеб.
Ни одно развалившееся или почерневшее от
времени строение
не коробило глаз.
Фанни Михайловне уже перевалило за пятьдесят, но красивое лицо ее сохраняло такую свежесть, что лишь заметные морщинки около юношески-светлых глаз и около несколько поблекших губ выдавали прошедшее над нею сокрушающее
время. Седины в темно-каштановых волосах, под черной кружевной наколкой, заметно
не было. Одета она была в домашнее, темно-коричневое платье, а на плечах был накинут ангорский платок.
Время его сильно изменило, и хотя он был по-прежнему строен, так как некоторая полнота известных лет скрадывалась высоким ростом, но совершенно седой. Белые как лунь волосы были на голове низко подстрижены, по-английски. Бороды он
не носил, а совершенно белые усы с длинными подусниками придавали ему сходство с известным портретом Тараса Бульбы.
Я за последнее
время терплю такую нравственную муку и в балете, и даже здесь, среди этих портретов, на которых она снята в позах одна соблазнительнее другой… так мне хочется крикнуть этому тысячеглазому зверю, называемому толпой: «
Не смейте смотреть на нее вашими плотоядными глазами…
Она прошла в молельню, где пробыла тоже с час
времени и как будто бы успокоилась… Она почувствовала, что молитва ее услышана и
не ошиблась.
В комнате наступила тишина, прерываемая лишь звуками всасывания чая беззубым ртом дяди Алфимыча, да по
временам тяжелыми вздохами все еще
не отдышавшегося Мардарьева. Познакомим этим
временем с последним поближе дорогого читателя.
— Именно-с, Корнилий Потапович… Ведь я ей имя дал, также и сыну его, Семиладова-то… Как родного люблю Ваську… Он тогда мне пять тысяч обещал, тыщу в задаток перед венцом дал, а затем и на попятный. Я его и так, и сяк… Ничего с ним
не поделаешь. Сперва совсем к нему
не допускали, как женихом был, а потом женился, первое
время никак его подстеречь
не мог… Наконец накрыл… И
не заикайся, говорит, довольно с тебя, у тебя жена-краля, да с тысячью приданного… Какого тебе, мозгляку, рожна еще.
Если бы эта тетрадь Алфимова сохранилась бы до настоящего
времени, она была бы драгоценным материалом для обрисовки нравов той эпохи, к которой относилась. Это было собрание
не только финансовых, но и семейных тайн многих выдающихся и известных лиц Петербурга, в ней была история их кредитоспособности, фамилии и адреса содержанок женатых людей и кандидаток в них. В этой тетради была канва для всевозможного рода шантажа, по которой искусный и беззастенчивый человек мог вышивать желательные для него узоры.
За домом шел огромный сад, обнесенный каменной оградой, калитка в которой выходила в совершенно пустынный переулок, даже кажется в то
время не имевший названия.
Существование домашнего гарема
не мешало, однако, в описываемое
время Аркадию Александровичу быть по уши влюбленным в Маргариту Максимилиановну Гранпа.
Вексель оказался, действительно, с изъянцем, а в разорванном виде, конечно,
не стоил ни гроша, но ввиду близости отставки Савина, у Корнилия Потаповича зародился во
время беседы с Вадимом Григорьевичем в голове хитроумный план воспользоваться этим поступком Савина, подать на него жалобу и всякими путями, правыми и неправыми, добиться его высылки.
Выйдя на полчаса ранее своего обычного
времени из низка трактира, Корнилий Потапович пешком — он никогда в жизни
не ездил на извозчиках — отправился на Васильевский остров.
— Ну, вот, в том-то и дело… По службе он офицер, гражданскому-то начальству с ним справиться нельзя, однако, все его «штучки» где следует прописаны… но за это-то
время, как он притих, конечно, позабыты… Теперь же,
не нынче завтра он в отставку выйдет, городскому начальству подчинен будет, как все мы, грешные… Ежели теперь бы найти поступок, хоть самый наималейший, все бы можно и прошлые со дна достать, да и выложить… Так то-с…
— Процент; Аркадий Александрович, цена деньгам, а деньги товар… Я этим товаром торгую, значит мне и цену на него назначать… Коли покупатель согласен — по рукам, а коли нет — его воля… Тоже мы насильно денег никому в карман
не кладем…. Сами просят… Да и что вам, Аркадий Александрович, лишний процент, нам бы лишь оборотного капитала
не ко
времени не вынимать, до дела подождать, а дело наклюнется, загребайте деньги лопатой…
— В наше
время, — сказал ему Герасим Сергеевич,
не дав даже окончить начатую им фразу: «Я писал вам, батюшка, о моей любви, эта любовь…» — мы тоже увлекались балетными феями и даже канатными плясуньями, но
не смели и подумать
не только писать, но даже обмолвиться перед родителями об этих любовных интригах с танцорками…
— Презирает… — улыбнулся Яков Андреевич, употребив слово жаргона балетных танцовщиц того
времени. — Впрочем, говорят, одного из них за последнее
время не презирает, — добавил он.
Во
время разъездов русским пришлось несколько раз бывать в никого
не интересовавшей в то
время Плевне, ставшей впоследствии такой грозной твердыней и причинившей столько беспокойства и горя России.
Этого утешения
не имел Савин — любимая им девушка была потеряна именно и исключительно для него одного, для всех остальных она скорее делалась приобретением — талантливая танцовщица оставалась на сцене, чтобы возбуждать восторги толпы
не только своей красотой и искусством, но даже, с этого
времени, и возможностью осуществления иных, более осязательных надежд.
Николай Герасимович
не остался однако тоже в Серединском. Поручив управление имением старосте, он уехал в Тулу, где за
время пребывания в госпитале сделал несколько приятных знакомств.
В этом итальянском городе живет много русских, а ко
времени прибытия туда Савина, там находилось несколько его петербургских знакомых, которых он хотя и давно
не видал, но связи с которыми
не были нарушены.
Эта предосторожность во
время карнавала необходима, если хотят иметь мало-мальски порядочный номер и
не желают очутиться в положении скитальца, разъезжающего от одного отеля к другому,
не находя себе нигде пристанища.
Во
время зимнего сезона гостиницы и комнаты
не только в Риме, но и, вообще, во всей Италии, бывают переполнены, вследствие огромного наплыва туристов и всякого иностранного люда, приезжающего положительно со всех концов земного шара проводить зиму в эту благословенную страну.
Не мудрено, что Николай Герасимович всецело отдался этой волне веселья и беззаботности, которая вдруг захлестнула величественный, старинный, в обыкновенное
время строгий, чопорный город.
Ничего сегодня
не поделаешь с этими господами, которых в иное
время кучер ее сиятельства бесцеремонно стегнул бы своим бичом.
Он, как и другие в его положении,
не понимал, что поиски этого блаженства любви в наше
время есть нелепая погоня за призраком.
Во
время этих пиршеств мамаши кутящих дочек, чтобы
не мешать, сидели в передней с Сальватором, грызя орехи, и терпеливо ожидали, иногда очень долго, чтобы из рук кавалеров получить подарки за беспокойство их дочек.
Николай Герасимович вспомнил, что сегодня утром в читальной гостиницы он просматривал «Новое
Время», где в восторженных выражениях говорилось об участии Маргариты Гранпа в одном из новых балетов, о ценных подношениях, которых удостоилась артистка, и анонсировалось о выходе ее в следующем балете в каком-то еще
не исполненном ею характерном танце.
Не теряя
времени, они выехали туда в тот же день с курьерским поездом.
— Перестань плакать,
не о чем, ведь это только временное стеснение… На первое
время я занял деньги и уже телеграфировал в Россию, моему поверенному, чтобы он перевел мне денег… Какое же тут несчастье! При моем состоянии это пустяки…
В это
время, кроме испанцев и местного общества, никого
не бывает.
Была еще одна надежда — это познакомиться на бале в казино, где во
время танцев Савин мог быть представлен Кармен Гуера распорядителем, но бал
не предвиделся ранее недели, а потому приходилось волей-неволей ждать.