Неточные совпадения
Татьяна Александровна, после того
как ее любимый внук сделался питомцем «рассадника государственных людей»,
как называли Катковский лицей в Москве, учрежденный двумя кумирами, положительно не чаяла души в Коле и не
знала, чем одарить его и чем побаловать на праздник. Денег щедрая бабушка давала ему, что называется, вволю.
—
Как, разве вы меня не
знаете? Я — Гофтреппе!
—
Как зе так можно, что у пана денег нет, когда пан играет в карты! Я
знаю, что у пана тысячи в кармане, а бедному Данилке всего надо триста рублей, — произнес еврей.
— Я
знал, что пан Савин шутит, и что пиштолет не заряжен, когда же он выштрелил, я все-таки спигался и впал… Открыв один глаз, я хотел уже встать,
как вдруг гляжу — темно, тогда я подумал, что я вже умер и так сильно спигался, что со мной сделалось вдурно…
Узнав же,
как было дело, он окончательно взбесился и напустился на Швейнауге, почуявшего бурю и от страха забившегося в самый темный угол конюшни.
— Не
знаю. Он теперь освобожден от полковых занятий, так
как готовится к офицерскому экзамену. Да
какие это занятия? — засмеялся Михаил Дмитриевич.
Это
знали «завсегдатаи» театра Берга, и на ужины приглашали и его,
как неизбежное зло.
— О, святая простота, по делу…
Знаем мы,
какие дела могут быть с Антуанеткой… Дура… Строй рога, Савин молод, красив… не такой чумазый
как твой… — настаивали подруги…
Зная рано все житейские отношения, она с отвращением отталкивала от себя мысль сделаться такою,
какими были ее старшие подруги и даже уже некоторые сверстницы.
Недаром же говорят, что все женщины родятся аристократками, чего нельзя сказать о мужчинах, на которых родовитость накладывает особую печать — аристократа нельзя не
узнать в грязных лохмотьях в ночлежном доме, тогда
как там же бывшую княжну трудно отличить от прачки, а между тем, с другой стороны, сколько прачек делались настоящими княгинями, не по имени только, но и по манере держать себя.
— Деньги, брат, у того только есть, кто им цену
знает, а ты хоть сотню тысяч имей, пройдут между рук,
как будто их и не было… А ты им цены не
знаешь… Принес ты мне намеднись этот самый вексель, учти за три тысячи, я отказал; за две, говорил, я говорю не могу; бери за тыщу… Так ли я говорю?
Он не щадил средств на букеты, венки и подарки молоденькой танцовщице, а также не забывал и ее мачеху, которая,
как мы
знаем, была на стороне этого претендента на ее падчерицу и даже сумела склонить к тому и своего сожителя — родного отца Маргариты.
Не так,
как мы
знаем, думала пока Маргарита Максимилиановна и не так глядела, вообще, на судьбу своей любимой внучки бабушка Нина Александровна Бекетова.
На Корнилия Потаповича,
как мы
знаем, нашло сомнение в качестве этого векселя, ввиду,
как он объяснял сам Вадиму Григорьевичу, слишком быстрой и большой уступки и личности самого настоящего владельца векселя, и он предложил Мардарьеву сперва переговорить лично с Николаем Герасимовичем, попросил его, если он не отдаст денег, переписать вексель.
Он
знал, что барин ведет с Алфимовым большие дела,
знал не только
как приближенное к Колесину лицо, но принимал, хотя и очень незначительное, участие в прибылях ростовщика, который считал необходимым задабривать камердинера выгодного клиента, «почтенного и благородного человека», маленькими денежными подарками. Корнилий Потапович даже не ограничился этим, а покумился с Евграфом Евграфовичем, окрестив его последнюю дочь. Куме и крестнице он тоже нашивал дешевенькие подарки.
— Можно, конечно, и таким путем. Только проволочки больше… Когда еще решение-то выйдет, а Савина-то и след простынет. Потом, на уголовном-то суде, с присяжными, сами
знаете, и не такие казусы с рук сходят, вы вот сами по жизненному-то, не по закону сказали: «Он в своем праве». Наказать его, пожалуй, и не накажут, а иск гражданский-то, конечно, признают за Мардарьевым, да только исполнительные листы нынче бумага нестоящая, ищи ответчика-то,
как журавля в небе…
— Ну, да где наше не пропадало! — успокоил он себя через несколько минут. — И то сказать, в хорошие руки попали, Мардарьеву этих денег не видать… Отдаст она ему сотню, а остальные припрячет… И хорошо, хоть этот шалаган
знать не будет,
как меня его супружница важно нагрела… А мы наверстаем…
Герасим Сергеевич, оказывается, не пожелал даже выслушать его, не поинтересовался силою чувства к увлекшей его девушке, считая это чувство за одну из тех заурядных «любовных интриг» с танцоркой, с канатной плясуньей, в подробности которых взрослые сыновья, из уважения к родителям, не смеют посвящать их; родители смотрят на такие «интрижки», если
знают о них стороной,
как на «дань молодости», сквозь пальцы и не поднимают о них вопроса,
как о несерьезных и скоропроходящих увлечениях.
Он уже считал Маргариту своею,
зная, что его опасный соперник Савин не станет теперь между ним и ею,
как вдруг среди ярых поклонников «несравненной», «божественной»,
как звали ее балетоманы, Гранпа появился молодой гвардейский офицер Федор Карлович Гофтреппе.
Федор Карлович не считал Колесина своим соперником. Эта «крашеная кукла»,
как он называл его вместе с другими, не могла представлять какой-либо опасности, а тем более в глазах ненавидящей его, — он
знал это, — Маргариты Максимилиановны.
Как вел себя Николай Герасимович и Настя без гостей — того не
знал никто, и даже дворня и остальная отданная ей под начало прислуга не особенно уверенно называли ее втихомолку «барской барыней» и «дворянской утехой».
Виновник же этой тревоги мчался в курьерском поезде, туда, в Западную Европу, где он делался, по его мнению, вольной птицей, где он будет жить
как хочет,
как ему нравится, не подвергаясь пересудам разных чопорных старушек, провинциальных кумушек, которым все надо
знать, во все сунуть свой нос.
— Не
знаю,
как поживется.
Баронесса Юлия Сергеевна, которую Савин
знал в Варшаве еще барышней, так
как она была дочерью полкового командира Сергея Ивановича Краевского, приняла его очень любезно и заявила с первых же слов, что завтрак подан.
Барон с Савиным были неразлучны, и последний в течение какой-нибудь недели
знал Флоренцию почти
как любой старожил этой столицы Медичисов.
— Все это я хорошо
знаю, графиня, но я в принципе против брака, не дающего,
как вы сами
знаете, никаких гарантий на счастье… Мое предложение любимой девушке я мог бы сделать на более прочных основаниях любви и логики… Я человек свободный, с независимым и даже, если хотите, хорошим состоянием, имею около сорока тысяч франков дохода… что позволит мне жить безбедно вместе с той, которая меня полюбит и согласится сделаться подругой моей жизни.
— Да, наконец, графиня, твоя мать, даже не
узнает о том, что мы были в Париже, к назначенному сроку мы вернемся в Венецию…
Какое ей дело, где мы проводили разрешенные ею два месяца. Мы и теперь ведь находимся не в Италии…
Никто из знакомых Савина не
знал этих дам, даже мистер Велслей, знавший Лондон и его общество,
как свои карманы, не был в состоянии удовлетворить его любопытство.
Как угорелый скачет он за незнакомой красавицей, которая не обратила даже на него до сих пор никакого внимания и не
знает, что за ней едет какой-то влюбленный.
С последней Савин был знаком раньше, но младшую, Елиз, которую все звали Лили, он не
знал, так
как она в Париже в последнее время не жила, будучи на содержании у берлинского банкира-миллионера барона Шварцредера.
— Я не поручусь, — продолжал он развивать свою мысль, — что, когда Лили вернется в благочестивый Берлин, она не
узнает своего барона, так
как к тому времени у него вырастут настоящие оленьи рога.
Несмотря на то, что,
как мы
знаем, Савин приготавливался к разрыву, но когда он наступил неожиданно, и, главное, тайком от него, он был ошеломлен.
Самого Вадима Григорьевича нельзя было
узнать, и кто видел его,
как мы, в роли маленького комиссионера, преследуемого судьбой и людьми, не сказал бы, что франтоватый распорядительный помощник пристава Мардарьев и бывший оборванец-комиссионер одно и то же лицо.
Знал он также, что, на самом деле, она не любит бросать слова, на ветер,
как не любит, когда ее расспрашивают.
Однако это все раньше было, а
как влюбился в эту танцорку Гранпа, изменился, не
узнать, присмирел, тише воды, ниже травы стал, около нее сидит и вздыхает.
— Да уж там не
знаю, куда возят. Только увезли. Наш-то думает о танцорке — теперь моя, ан вышло-то по-другому. Молодой офицер ей подвернулся в то время. О женихе ни слуху, ни духу, она с ним и спуталась. Вот наш-то,
как остался не солоно хлебавши, и загрустил.
Сколько раз она отказывалась от его предложения, не желая,
как мы
знаем, портить его карьеру и терять своей самостоятельности.
— Прости, Миша, но я… я не хочу быть с ней знакома… Ее поступок с Федором Карловичем… Ее поведение здесь, когда он был на войне… Все это мне крайне не нравилось. Я понимаю, почему он по возвращении все порвал с ней… Я ее не раз предупреждала, останавливала…
Знать ничего не хочет… Теперь же этот постоянно длинный хвост обожателей…
Как хочешь, это нехорошо… Я не отдала ей визита… Она поняла и прекратила посещения.
Правда, что влюбляясь так,
как делал я до сих пор, увлекаясь только одной красотой женщины, не стараясь
узнать ни ее характера, ни ее души, я не мог рассчитывать на прочное счастье.
— Не
знаю…
Как видите, я не в арестном доме.
— Баба вальяжная… Да не в этом суть, башка у ней ровно
как мужицкая… До всего доходит, все
знает… Для барина во
как старается… Страсть.
— Слухом земля полнится… Да и сами рассудите,
как мне вас не
знать, коли у меня до вас дело есть…
— По отъезде Савина, я несколько раз порывался зайти к ней, не пустили, швейцар и лакей,
как аргусы
какие, сокровище это, Маргаритку-то, сторожили… Видел я ее раза два,
как в карету садилась… Раз даже дурным словом обозвал… Очень пьян был… Теперь каюсь, не годится это.
Узнал затем, что и она уехала, след был совсем потерян… Куда кинуться?..
Он не закричал, не встал, хотя ему очень жаль было этого дома, в котором он родился, вырос и с которым были связаны его детские воспоминания. Дом этот он любил
как что-то родное, близкое его сердцу, и вот теперь этот дом горит перед его глазами, и он, Николай Герасимович,
знает, что он сгорит, так
как ни во дворе, ни на селе пожарных инструментов нет, а дерево построенного восемьдесят лет тому назад дома сухо и горюче,
как порох.
Савин понимал, что такой отъезд в день пожара застрахованных дома и движимости может показаться странным полицейскому глазу, но желание поскорее уехать от преследующего его здесь страшного образа Насти, а главное,
как можно быстрее добраться до Руднева,
узнать, не случилось ли и там чего-нибудь в его отсутствие, пересилило это опасение, и он уехал.
Тонелли жил в Москве давно, был принят почти всюду, хотя никто не
знал, кто он такой и на
какие средства он живет.
—
Как мне не быть в отчаянии, когда я получила сведения, что мой муж
узнал мое и твое местопребывание и, конечно, не замедлит приехать в Руднево, чтобы тебя засадить, а мне начать делать новые скандалы. Я каждый день трясусь и жду его. Это не жизнь, а каторга! — заплакала она.
Руднево,
как мы уже
знаем, было прекрасное имение, живописно расположенное близ губернского города и железной дороги.
В день отъезда Николая Герасимовича из Москвы, вскоре после объяснения со Строевой, ему в гостинице «Славянский Базар» подали какую-то повестку, в получении которой он расписался, но, не читая, бросил на стол в номере гостиницы и уехал в Вену, где,
как мы
знаем, попал в лечебницу для душевнобольных.
Из писем же его поверенного и брата он впоследствии
узнал, что это была повестка судебного следователя, приглашавшего его для допроса в качестве обвиняемого в поджоге дома в селе Серединском, с целью получения страховой премии, каковая,
как мы
знаем, и была давно получена.