Неточные совпадения
По выражению лица,
с которым он доглядел первый акт и смотрел следующие, видно было, что и он, как и
другие балетоманы, приехал для последнего действия — для характерного танца Маргариты Гранпа.
Букеты, венки и корзины
с цветами, футляры и ящики одни за
другими показывались из оркестра, как из волшебного ларца чародея.
Его ближайшие родственники, иные
с грустью,
другие с радостью, и все в общем
с тревогой уже думали, что он останется вечным холостяком, как вдруг на сороковом году Герасим Сергеевич влюбился в свою дальнюю кузину, семнадцатилетнюю девушку и, со свойственной ему стремительностью, сделал предложение и женился.
Этот анекдотический эпизод
с быстротою молнии облетел в этот вечер театр «Буфф», а на
другой день весь Петербург, сделавшись злободневным анекдотом.
Он горел желанием поступить в военную службу и, быть может, не вмешайся в его судьбу две дамские прихоти, сперва его бабушки, поклонницы «Московских ведомостей», а затем его матери, хранившей в своем сердце воспоминание о танцах
с миловидными и чистенькими лицеистами, по той дороге, которую определил ему отец, при корпусном воспитании, его жизнь сложилась бы иначе и несомненные способности и духовные силы, таившиеся в этом пылком юноше, получили бы
другое направление.
Поэтому Николай Герасимович, представившись начальству в первый день своего зачисления в полк, на
другой же — отправился
с визитами к офицерам.
Он был принят, и новые товарищи, поздравляя его
с поступлением в полк, один за
другим предлагали ему выпить брудершафт.
Здесь праздновали полковые и эскадронные праздники, тут чествовали счастливцев
с повышением и наградами, устраивали проводы уезжающим по разным причинам и, наконец, просто кутили
с французскими и
другими кокотками.
Все это рассказал Николаю Герасимовичу его закадычный
друг Михаил Дмитриевич Маслов, встретивший по телеграмме своего приятеля на Варшавском вокзале и поехавший
с ним в карете в Европейскую гостиницу.
В один миг один схватывает его за волосы, а
другой приготовленной заранее щеткою
с ваксой или копытною мазью мажет злосчастному франту лицо, потом вскакивают в тройки и только их и видели…
Это освежает, mon cher, — прибавил он, — пусть мои сыновья лучше идут к Бергу, чем знакомятся
с Базаровым, Ренаном и
другими пакостями, которые их сделают нигилистами…
Сметливая от природы, Катя поняла, что
с влюбленного юноши она может сорвать больше своею недоступностью, нежели получала
с других за свою доступность, и начала свою искусную игру.
Оставаться
с шансонетными супругами в полках и даже в Петербурге было, конечно, невозможно, и парочки улетали в провинцию, где состояние и положение в свете мужей открывало новым дамам двери во все дома и где «берговские певички» щебетали вскоре в ролях предводительниц, супруг почетных мировых судей и
других представительниц провинциального boeau monde'a.
Последнее обстоятельство было бы, впрочем,
с полгоря, если бы супруг не находился почти безотлучно около своей законной половины, а ее чрезвычайно симпатичный голосок и врожденный шик, который она умела вкладывать в исполняемые ею неуклюжие, часто коробившие откровенным цинизмом ухо «русские шансонетки», были источником его благосостояния. К чести супруга следует сказать, что
другие стороны, кроме артистической, не входили в его определение доходности супруги.
Этой-то Симочкой и увлекся в первый же вечер посещения театра Николай Герасимович Савин,
с ней-то «играть в любовь» он и поехал из театра
с компанией Хватова,
других артисток и не покидающим жену Андреем Андреевичем в «Самарканд».
Хватов, князь Карнаухов и
другие члены «теплой компании» принимали горячее участие в Николае Герасимовиче и всячески готовы были помочь ему завести интрижку
с «канарейкой», как звали они Симочку, но «черный ворон» — так прозвали они мужа ее, разрушал все их планы.
На эту-то дачу на
другой день после спектакля и полетело пять троек
с веселой компанией, среди которой была Симочка и Андрей Андреевич.
Увидев коляску
с дремавшими офицером и юнкером, один из франтов толкнул
другого в бок.
Ей не было и двух лет, когда ее мать, русская красавица из хорошей фамилии, увлекшаяся французом-танцором, отцом Маргариты, и вышедшая за него замуж без дозволения родителей, уехала от него
с другим избранником сердца, оставив дочь на руках отца.
С другой стороны, то есть со стороны прилегавшего в полутора верст от усадьбы почтового шоссе, к дому вела прекрасно убитая щебнем дорога, обсаженная деревьями и представлявшая чудную прямую аллею, оканчивающуюся воротами, ведущими во двор к громадному стеклянному подъезду.
Все усадебное место, кроме сада, разбитого террасой по спуску к реке, находилось на плоскогории, на скате которого находились барские поля, оканчивающиеся,
с одной стороны, далеко тянувшимся барским лесом, а
с другой, примыкавшие к самому селу, раскинувшемуся уже на отлогом берегу той же реки.
Недаром же говорят, что все женщины родятся аристократками, чего нельзя сказать о мужчинах, на которых родовитость накладывает особую печать — аристократа нельзя не узнать в грязных лохмотьях в ночлежном доме, тогда как там же бывшую княжну трудно отличить от прачки, а между тем,
с другой стороны, сколько прачек делались настоящими княгинями, не по имени только, но и по манере держать себя.
Обе женщины молчали и сидели,
с недоумением глядя
друг на
друга.
Крестьяне понимали, что
с ними поступают «по-божески», и сами следили
друг за
другом на работе и за ее исполнением.
Вернувшись в Петербург, он передал своему барину-другу о бегстве его дочери
с учителем и о будто неудачной его погоне за ними.
— Десять тысяч не пожалел бы тому, кто бы устранил
с моей дороги этого бесшабашного сорванца… — говорил он в кругу своих друзей-приятелей.
Он не вошел в парадный подъезд, а повернул к левому флигелю, где жил
с семьей камердинер Колесина, Евграф Евграфович, и, кроме того, помещалась и
другая прислуга дома.
Можно было безошибочно сказать, что в молодости она была очень красива и эта красота сохранилась бы и до сих пор при
других условиях жизни, но горе и разочарование избороздили ее лицо
с правильными, хотя и крупными, но симпатичными чертами, и высокий лоб преждевременными морщинами, которые являются смертным приговором для внешности настоящей блондинки, каковой была Софья Александровна Мардарьева.
Отец, после почти ласковой встречи — мы не говорим о матери, которая, рыдая, повисла на шее своего любимца — на
другой же день по приезде, заговорил
с ним о его делах.
— За вычетом огромной истраченной тобою суммы, ты, как видишь, имеешь в твоем распоряжении еще хорошее состояние, которое может быть названо богатством. Кроме имений, у тебя изрядный капитал и при умении и, главное, при желании работать, — ты можешь всю жизнь прожить богатым человеком, не отказывая ни в чем себе и принося пользу
другим… Дай Бог, чтобы уроки молодости, за которые ты заплатил чуть ли не половиной своего состояния, пошли тебе впрок. Тогда это
с полгоря… Деньги вернутся, они любят хорошие руки…
Полные уверения в страстной любви, в намерении скорее броситься в Неву, нежели отдаться
другому, они сообщали ему наряду
с этим далеко не радостные известия. Из них он узнал, что Маргарита снова переехала в квартиру отца, и по некоторым, для обыкновенного читателя неуловимым, но ясным для влюбленного, отдельным фразам, оборотам речи, он видел, что она снова находится под влиянием своего отца, то есть значит и Марины Владиславовны, мыслями которой мыслил и глазами которой глядел Максимилиан Эрнестович.
Федор Карлович не считал Колесина своим соперником. Эта «крашеная кукла», как он называл его вместе
с другими, не могла представлять какой-либо опасности, а тем более в глазах ненавидящей его, — он знал это, — Маргариты Максимилиановны.
— Верь ему, негодяю, уж мой Миша лучше нас
с тобой его знает… Может он и письма-то эти пишет около
другой… — заметила Горская.
— Но он пишет, что эта Зина — это
друг, что он
с ней по целым часам говорит обо мне, что она одна понимает его и сочувствует ему, — пробовала возражать Гранпа.
В этот вечер она была
с ним любезнее, нежели ранее. Влюбленный Федор Карлович был на седьмом небе. Вместе
с отцом, Гофтреппе и
другими балетоманами и танцовщицами она в первый раз поехала ужинать к Дюссо.
Этот ужин для Федора Карловича был началом успеха.
С этого вечера он и Маргарита Гранпа сделались
друзьями. Дружба
с женщиной — всегда начало любви.
Они все дышали, казалось, искренним чувством, хотя в плследних звучала какая-то непонятная ему, неприятная нотка. Он, впрочем, объяснил это неосновательной ревностью. Последние письма были получены после того, как он в одном из своих име неосторожность восторженно отозваться о приемной дочери его родителей — Зине, он назвал ее своим
другом, который утешает его в одиночестве и
с которым он по целым дням беседует о ней, о «ненаглядной Марго».
34-й Донской казачий полк, к которому был прикомандирован отставной корнет Николай Герасимович Савин и в котором он командовал полусотней, перешел вместе
с другими частями 9-го армейского корпуса Дунай под Систовом в конце июня и двинулся по направлению к Никополю.
На
другой стороне величественной реки, на низкой луговой румынской стороне, расположен красивый городок Турн-Магурель,
с европейской распланировкой и грациозными фасадами румынских домов.
Николай Герасимович Савин, во главе своей полусотни, вместе
с другими войсками, въехал в город.
Ел он вместе
с сотенным вахмистром, который был его кумом и первым его
другом, а ложку свою носил всегда при себе, в голенище сапога.
Николаю Герасимовичу пришлось пробыть на перевязочном пункте еще несколько дней, после чего он
с другими ранеными отправился в Россию.
Пришедшее почти через месяц письмо, задержанное, видимо, отправкой
с перевязочного пункта, о том, что Николай Герасимович ранен и вместе
с другими серьезно раненными отправляется в Россию, писанное по просьбе Савина сестрой милосердия, почти совершенно не успокоило несчастную мать.
Они
с удовольствием предложили Савину свои услуги для посвящения его в венскую жизнь, и в их обществе он стал посещать венские театры, балы, маскарады и
другие увеселения.
Человек тридцать-сорок молодежи были переодеты женщинами, в дезабилье: в женских рубахах, а также
других принадлежностях белья,
с кружевами и прошивками, в турнюрах, корсетах, самых эксцентричных шляпках, но без верхних платьев.
Направо сидел господин, обвешавший себя
с ног до головы коробками от сардинок, поднимающих при каждом его движении оглушительный шум, налево —
другой сосед надел на голову какую-то коробку,
с проверченными в ней глазами, а из-под фрака выпустил ослиный хвост — и доволен. И себе и
другим он кажется в высшей степени остроумным.
Такие комедии,
с исполнителями в костюме Адама, повторялись ежедневно, не навлекая на Савина и Кассано ни малейшего негодования со стороны блюстителей порядка, которые расхаживали тут же и смеялись наравне
с другими.
Милан не похож на
другие города, он скорее схож
с Берлином и Веной.
— А если любят
друг друга? — воскликнула молодая девушка и даже несколько отодвинулась от спинки кресла, на котором сидела рядом
с Савиным.
На
другой день его ожидал еще более счастливый сюрприз. Прийдя к Марифоски, он узнал, что графиня изменила свое решение. Она нашла неудобным ехать теперь же вместе
с Савиным и
с ее дочерью, а решила отпустить их одних.
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво,
с ясностью холодной // Звал
друга Ленский на дуэль. // Онегин
с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине
с своей душой // Был недоволен сам собой.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок
с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В
другом наливок целый строй, // Кувшины
с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем
с нее не сводит // Какой-то важный генерал. //
Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Одессу звучными стихами // Наш
друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить
с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод //
С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто черни светской не чуждался, // Кто в двадцать лет был франт иль хват, // А в тридцать выгодно женат; // Кто в пятьдесят освободился // От частных и
других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный человек.