Неточные совпадения
Остальные же светские дамы и даже девушки,
как юные,
так и перешедшие далеко тот возраст, который называется «бальзаковским», являлись не параллелями дам полусвета,
а скорее — слабыми их пародиями.
Тонкость линий
как бы стушевывается общим неземным, полувоздушным обликом, кажущимся
таким далеким от жизни,
а между тем полным ею.
—
Как зе
так можно, что у пана денег нет, когда пан играет в карты! Я знаю, что у пана тысячи в кармане,
а бедному Данилке всего надо триста рублей, — произнес еврей.
— Не оставляют они в покое и гимназисток старших классов при выходе из гимназии, и из них некоторые тоже,
как слышно, не миновали «штаб-квартиры»…
а одна
так туда совсем переселилась на житье и завела амуры с князем… И теперь живет у Хватова… После езды дилетанты-извозчики собираются в «штаб-квартиру» и рассказывают свои похождения… Кто что чудней придумал.
Личность рассказчика не играла тогда никакой роли для слушателя: Савину было совершенно безразлично,
как относился Маслов ко всему передаваемому им,
а главное, почему он, его товарищ, выработал
такие отношения к явлениям жизни, которые представлялись ему, Николаю Герасимовичу,
такими заманчивыми и увлекательными.
Но «певичка Антуанетта» была смела и предприимчива, a Хватова нашла денег больше, чем у все-таки несколько сдерживавшихся старичков,
а устроить временную прочность связи и подчинить себе всегда полупьяного любовника для нее,
как и для каждой француженки, прошедшей огонь и воду и медные трубы еще в родной Франции, было делом нетрудным.
Два сына, из которых один находился в военной службе,
а другой в гражданской, не могли особенно много помогать матери,
так как их скудного жалованья едва хватало на удовлетворениеих личных потребностей,
а потому Агриппина Кирилловна —
так звали мать — чтобы кое-как воспитать и пристроить своих дочерей, открыла в Петербурге меблированные комнаты.
— Дура… Ведь ты его содержишь,
а не он,
так уж и подавно молчать должен, все жены молчат,
а он у тебя
как бы вроде жены.
Он сначала протестовал,
а затем подчинился решительным доводам своей Анны,
как он называл ее, и только иногда успевал всучить Фионии Матвеевне —
так звали мать Ани — лишнюю сотню рублей.
Время его сильно изменило, и хотя он был по-прежнему строен,
так как некоторая полнота известных лет скрадывалась высоким ростом, но совершенно седой. Белые
как лунь волосы были на голове низко подстрижены, по-английски. Бороды он не носил,
а совершенно белые усы с длинными подусниками придавали ему сходство с известным портретом Тараса Бульбы.
Она моя…» Здесь меня мучит, что всякий за рубль, за полтинник может купить себе
такой же портрет, и даже все, и любоваться ими, но не
так,
как я,
а с более гадким чувством…
Сохранилось в полной силе, если можно
так выразиться, «нравственное крепостное право» или лучше сказать все, что было в нем, то есть в подчиненном отношении, хорошего крестьянина к хорошему помещику, идеально-правового, основанного на их взаимной пользе, барин,
как интеллигент, вносил в темную массу знание,
как капиталист, давал беднякам деньги,
а крестьяне платили ему работой.
«Это необходимо для нашего счастья!» — повторял он мысленно и теперь ту фразу, которую сказал ей тогда, но между тем сердце его,
как теперь,
так и тогда, болезненно сжалось. Точно какое-то страшное предчувствие, что он теряет ее навсегда,
а теперь с каждым шагом лошадей все более и более удаляется от нее — закралось в его сердце.
— Чего это ты сопишь, словно дилижанская лошадь, кто это тебя
так упарил?.. Хе, хе, хе… — с дребезжащим смехом спросил Алфимыч. — Коли уж
так устал — садись, вздохни,
а там и докладывай что нужно,
а то стоит предо мной,
как сыч… — добавил он.
— Тише, тише, стульев-то не ломай, хозяин — сквалыга-мужик,
как раз взыщет за поломку,
а они и
так чуть живы… — беспокойно заметил Корнилий Потапович.
— Именно-с, Корнилий Потапович… Ведь я ей имя дал, также и сыну его, Семиладова-то…
Как родного люблю Ваську… Он тогда мне пять тысяч обещал, тыщу в задаток перед венцом дал,
а затем и на попятный. Я его и
так, и сяк… Ничего с ним не поделаешь. Сперва совсем к нему не допускали,
как женихом был,
а потом женился, первое время никак его подстеречь не мог… Наконец накрыл… И не заикайся, говорит, довольно с тебя, у тебя жена-краля, да с тысячью приданного…
Какого тебе, мозгляку, рожна еще.
— Помогать, помогать, говорит буду…
а то отдай тебе
такую уйму денег,
как четыре тысячи,
так ты сопьешься и околеешь… Это я-то!
— Чудак человек, ведь
какой документ, да и
какой человек… У иного человека и шиворота-то нет, ухватит он его и подумает,
а другой,
так весь один шиворот, толкай не хочу… Так-то…
— Деньги, брат, у того только есть, кто им цену знает,
а ты хоть сотню тысяч имей, пройдут между рук,
как будто их и не было…
А ты им цены не знаешь… Принес ты мне намеднись этот самый вексель, учти за три тысячи, я отказал; за две, говорил, я говорю не могу; бери за тыщу…
Так ли я говорю?
— Ну,
а теперь проваливай… недосуг. И
так с тобой с час проваландался… коли хошь завтра утром будь здесь,
а коли не хошь,
как хошь… Собирай свою лапшу…
«Хошь,
так хошь,
а не хошь,
как хошь…» — со злобой вспомнил он фразу Алфимова.
Весь карниз был из головок амуров, выглядывавших из гирлянд цветов; в широких простенках внизу, между двенадцатью,
а наверху, четырнадцатью большими окнами по фасаду, выделялись лепные мифологические фигуры, расположенные одна над другой, нижние
как бы поддерживающие куски колонн и служащие пьедесталом для верхних, и
так далее.
— Можно, конечно, и
таким путем. Только проволочки больше… Когда еще решение-то выйдет,
а Савина-то и след простынет. Потом, на уголовном-то суде, с присяжными, сами знаете, и не
такие казусы с рук сходят, вы вот сами по жизненному-то, не по закону сказали: «Он в своем праве». Наказать его, пожалуй, и не накажут,
а иск гражданский-то, конечно, признают за Мардарьевым, да только исполнительные листы нынче бумага нестоящая, ищи ответчика-то,
как журавля в небе…
— На вашем месте только проныры и могут кормиться,
а не
такие,
как ты ротозеи да губошлепы… — отвечала Софья Александровна.
— Если он ничего не стоит, то за него и взять ничего нельзя,
так как ничего и не дадут,
а если дают, значит он что-нибудь да стоит,
а потому и торговаться можно, — отвечала та.
—
Как что, благодетельница, ноги должен я твои целовать, вот, молодец, вот жена — золото! Да, впрочем, что же я, сто-то я себе возьму, сейчас, побегу в магазин готового платья —
таким франтом вернусь, ну, и кутну, Софьюшка, потом…
А сто тебе.
—
Так как его нет в Петербурге,
а отсутствующий не опасен.
Быть может, говоря ему, что она никогда не решилась бы на подобный шаг, она была далека от мысли, что то же самое должно случиться с нею. Быть может, она поступит
так же,
как поступила ее подруга, любя своего избранника и принося ему в жертву свое самолюбие,
а может быть ее гордость не позволит ей этого, и она искренно и бесповоротно разрешила этот вопрос словами: «Я ни за что не решилась бы на это».
— Видишь,
а если ты найдешь себе по душе работу, то весь этот жар молодой крови вложишь в нее… Я не упрекаю тебя, я сам был молод и был почти в
таком же положении
как ты, меня спасла любовь к хозяйству… В тебе нет этой наклонности… Тогда служи… Деятельность земства видная, публичная и почетная деятельность… Она не требует особого специального образования… Она требует только трех вещей: честности, честности и честности.
Между тем кавалерия была только зрительницей,
а не активной участницей на поле брани,
так как задачей ее было охранение тыла войск от случайного нападения неприятеля или могущего подойти неприятельского подкрепления.
Вскоре верстах в десяти от Тулы он купил себе имение «Руднево», очень живописно расположенное, с прекрасным, почти новым барским домом, садом и оранжереями,
а главное, великолепными местами для охоты,
как на дичь,
так и на красного зверя.
«Надо во что бы то ни стало, — блеснуло тогда в его голове, — скрыться от графини и ее преследований,
а главное, избавиться от ужасного итальянского закона,
так покровительствующего родителям, даже
таким,
как графиня Марифоски».
Возвратясь почти в полночь усталые в гостиницу, они решили не ехать в воображаемое Сан-Ремо-Ментон,
а остаться ночевать в Ницце,
так как многие заказанные Анжеликою вещи должны были быть доставлены только на следующий день,
а для большего удобства укладки купленных вещей вытребовать их сундуки из Ментона в Ниццу, о чем Николай Герасимович и послал телеграмму.
— Исключительно для тебя,
так как в вашей Италии молодой женщине положительно невозможно порядочно одеться, я воспользовался, когда мы ехали в Сан-Ремо, близостью французской границы и привез тебя сперва в Ментон,
а затем в Ниццу, где все-таки ты приобрела кое-что, имеющее хотя вид туалета… В Париже ты можешь окончательно запастись всем нужным, и все это будет изящно и со вкусом… Анжель, дорогая моя,
какая ты будешь красавица в парижских туалетах.
Дамы, страшно расфранченные, декольтированные, в цветах, перьях и бриллиантах,
а волосы причесаны
так же гладко,
как и у мужчин и с заплетенными сзади мелкими косичками.
Курьерский поезд, с которым Савин приехал в Бордо, отходил далее на юг Франции и в Испанию через час, и Николай Герасимович был в затруднении, куда ему брать билет и сдавать багаж,
так как поезд этот, в четыре часа ночи, дойдя до Мон-Марсан, разделялся на два. Один шел в Испанию,
а другой сворачивал на Лурд, По, Тарб, направляясь в Пиринеи, в Котере и Люшон.
Софья Александровна сама экипировала его, и он начал службу, в которой в очень скором времени проявил
такие выдающиеся способности, что не прошло и года,
как он был назначен младшим помощником пристава,
а затем через полтора года, за смертью старшего помощника, занял его место.
Решено было, что ребенок останется с бабушкой, матерью Анны Александровны, и нянькой,
так как он ко времени отъезда будет отнят от груди, — молодая мать кормила сама, —
а Анна Александровна поедет вместе с мужем.
— Не лицезрел, не удостоился, да его в Туле и нет,
а проживает он в Рудневе,
как бы в крепости… На острове,
так сказать, любви, купаясь в море блаженства… — заплетающимся уже языком говорил Эразм Эразмович.
— От прелестницы Маргариты… — повторил в свою очередь Эразм Эразмович. — Прелестницей называю я ее не без основания,
так как краше лицом и телом едва ли во всем подлунном мире найдется женщина. Вы вот красивы, слов нет,
а она лучше.
Хотел сейчас же поехать в Петербург, да деньги все на исходе были, все пропил, пью я,
как вышел из больницы в Париже,
а прежде водки
так совсем не пил.
Глаза ее были сухи и горели каким-то зловещим блеском. Ее горе казалось ей
таким громадным, что в нем,
как в море, утопало всякое другое,
а особенно горе этого сумасшедшего человека, влюбленного в негодяйку жену и старающегося о том, чтобы она, брошенная всеми, вернулась к нему.
Он не закричал, не встал, хотя ему очень жаль было этого дома, в котором он родился, вырос и с которым были связаны его детские воспоминания. Дом этот он любил
как что-то родное, близкое его сердцу, и вот теперь этот дом горит перед его глазами, и он, Николай Герасимович, знает, что он сгорит,
так как ни во дворе, ни на селе пожарных инструментов нет,
а дерево построенного восемьдесят лет тому назад дома сухо и горюче,
как порох.
Савин понимал, что
такой отъезд в день пожара застрахованных дома и движимости может показаться странным полицейскому глазу, но желание поскорее уехать от преследующего его здесь страшного образа Насти,
а главное,
как можно быстрее добраться до Руднева, узнать, не случилось ли и там чего-нибудь в его отсутствие, пересилило это опасение, и он уехал.
—
А вы
как думали… Она была бы величайшей дурой, если бы отказалась добровольно от
такого капитала.
В
таком смысле было им написано сообщение прокурору с препровождением акта,
а по этому сообщению назначено дополнительное полицейское дознание и, наконец, следствие, приведшее,
как мы видели, к привлечению Николая Герасимовича в качестве обвиняемого в поджоге своего собственного дома, с целью получения страховой премии.
3 августа Савин и Мадлен были на скачках в Булонском лесу и по окончании их поехали не домой в Эрмитаж,
а на свою городскую квартиру,
так как собирались ехать вечером в театр.
Камера Савина,
как и все другие камеры, была семи аршин длины и четырех ширины, потолок и стены были выбелены,
а пол вымощен кирпичом. Небольшое окно с решеткой выходило на тюремный двор, но в него не было ничего видно,
так как стекла были матовые.
Франция не могла его требовать,
так как там он не имел никаких дел,
а Россия далеко, и пока официальное требование придет, он может скрыться. Пока же он находился на французской территории, опасность не миновала, и он каждую минуту может быть арестован.
Так думал Николай Герасимович, выйдя из туннеля и остановившись в нерешительности: в
какую сторону направить ему свой путь.
От них Савин узнал, что им всем придется пробыть около суток здесь,
так как их отправят на другой день, часов в пять вечера, с поездом, их на Германию,
а его на Бельгию, что там, на границе, всех пустят свободно для передачи местным властям.