Неточные совпадения
В сущности, Василий Иванович был добрый барин, но не терпел и строго взыскивал за обман. Бывало, сойдет
с крыльца и
станет у притолоки, возле деревянного солдата. На барском дворе у крыльца стоял деревянный раскрашенный солдат
с громадными усищами и выпученными глазами.
Станет Василий Иванович возле солдата и смотрит, что делается во дворе. Глядит, идет
какой дворовой, выпросил у ключника гуся или индейку.
К господскому столу каждый день особо варился окорок ветчины для подачек.
Как только господа сядут за стол, так в залу и набегут все дворовые ребятишки, в рубашонках, подчас в грязи и
станут около стены, всякий
с чашечкой. После горячего Василий Иванович обыкновенно обращался к дворецкому...
— А особенно тяжело мне
стало, когда увидела я, что человек, которого я вдруг ни
с того ни
с сего всей душой полюбила — сама сознаюсь, хороводить его
стала, заигрывать — поддался, а сперва и приступу не было. Поняла я, что опять красота моя телесная службу мне сослужила.
Как, подумала я, отдаться мне ему, моему касатику, мне, нечистой, опозоренной. Точно по голове меня тогда обухом ударили. Убежала я от него и хоронится
стала. Ан бес-то силен — сюда пришла.
Александр Васильевич на свободе присел к столу и
стал читать. Занимаясь, он нет-нет да и вспоминал о Глаше, о проведенных
с нею в роще часах, о том,
как она доехала, но вскоре усилием воли он заставил себя сосредоточиться на книге, которая лежала перед ним, и читал до «зари», по прибытии которой и лег спать.
В программу входили развитие ума и укрепление тела, что он уже делал; входило в него и изучение солдатской среды, решение — освоиться
с нею вполне без оглядок и компромиссов. К этой части программы он,
как мы знаем, приступил тотчас,
как попал в полк, и
стал, действительно, заправским солдатом.
Со смертью императрицы были приостановлены наши военные действия. Фридрих был спасен. Борьба со слишком неравными силами
становилась ему
с каждым годом все труднее, а последняя кампания была уже актом отчаяния, так
как прусские боевые силы спустились до каких-нибудь 50 000 человек новонабранного, кое-как обученного немецкого войска. Катастрофа, видимо, была недалеко.
—
Как?!
Стану у Варварских ворот
с чашкой и начну на всемирную свечу собирать Пресвятой Богородице, да всем православным проходящим свой сон и поведаю.
Князь Орлов многими благоразумными мерами способствовал окончательному уничтожению этой гибельной эпидемии и восстановлению порядка. Он
с неустрашимостью
стал обходить все больницы, строго смотрел за лечением и пищей, сам глядел,
как сжигали платья и постели умерших от чумы, и ласково утешал страждущих.
— Тогда я начал
с ней другую тактику, — спокойно между тем продолжал повествовать Сигизмунд Нарцисович, — я
стал с ней во всем соглашаться, даже в обвинении ею меня в намерении убить ее и князя, выгораживая лишь вас и князя Ивана Андреевича, и достиг этого. Сойдя
с ума от любви к князю Баратову, она не вынесла его смерти,
как будто подтвердившей ее опасения, хрупкая натура не выдержала этого удара, осложненного психическим расстройством, и бедное сердце ее разорвалось. Ее действительно жаль.
Караул содержался
с незаряженными ружьями, караульную службу никто никогда не проверял, дальние разъезды не посылались и сведения о неприятеле не проверялись, ближние конные патрули исполняли службу, когда и
как вздумается их ближайшим начальникам, без проверки свыше, не было дано инструкций ни плац-майору, ни караульному офицеру, к отверстиям под стеной для стока нечистот часовые не
становились и эти отверстия никогда не осматривались.
Вмиг палатки слетели
с мест, и не прошло четверти часа,
как корпус в четырнадцать тысяч человек быстро двинулся вперед, неся в сердцах убеждение в несомненной победе над неприятелем:
с ними был Суворов. В полночь давали роздых, но
с первым лучом зари снова слышалось из
стана Александра Васильевича громкое «ку-ка-ре-ку».
Под Прагой штурмующей колонне внезапно
стала грозить
с фланга конница; часть конницы выстроила фронт налево и бросилась в штыки, а другая часть продолжала штурмовать,
как ни в чем не бывало; кавалерия исчезла.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем
с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком
стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и я, // Уверен будучи душою, // Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И что потом
с улыбкой злою // Не
станут важно разбирать, // Остро иль нет я мог соврать.
Как он, она была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, //
С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна
стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
Тентетникову показалось, что
с самого дня приезда их генерал
стал к нему как-то холоднее, почти не замечал его и обращался
как с лицом бессловесным или
с чиновником, употребляемым для переписки, самым мелким.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно,
как уже видел читатель, было заклеено бумагою;
с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее
становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.