Неточные совпадения
С одной стороны она сознавала всю неприглядность, всю мелочность, всю суету такой неутолимой тщеславной жажды, стараясь не признаваться в ней даже самой себе, объясняя свои поступки, для которых эта жажда была единственным рычагом, иными, более благовидными и даже высокими мотивами, как желание учиться,
любовь к ближним и тому подобное, а между тем,
с другой, чувствовала, что эта жажда растет, настойчивее и настойчивее требует своего удовлетворения, и «годы», выражаясь словами поэта, «проходят, все лучшие годы».
— Остается только пожалеть, что не понимаешь. Всякая
любовь должна соединяться
с уважением. Ревность же к первой, встретившейся на пути любимого человека смазливой девчонки доказывает неуважение к нему. Как же ты решаешься посылать за мною Стешу? Почему не ревновать и к ней?
Красота молодой княжны, ее жажда самостоятельности, желание трудиться, быть полезной, не могли не произвести впечатления на юного идеалиста.
С особенным увлечением беседовал он
с нею долгие вечера. Он говорил о поэзии жизни, о
любви к ближним, об удовольствии сознания принесения пользы, о сладости даже погибели для пользы человечества, о мерзости проявления в человеческих поступках признаков корысти, о суете богатства, о славе, об идеалах.
Она видела, что он говорит
с ней, вдохновленный к вей чувством
любви, она наблюдала, как это чувство зародилось, росло. Она ощутила даже в своем сердце на него мимолетный отклик, и испугалась, что это послужит ей препятствием для достижения высших целей, установит ее в тесные рамки будничной жизни.
Она без ужаса не могла представить себя без него. Холодный пот выступал у ней на лбу при одной мысли о возможности остаться снова одной. Она поняла, что безумно, страстно любит его. Она полюбила его прежде всего за смелость,
с которой он взял ее. Эта
любовь, в течение каких-нибудь двух недель со дня рокового свиданья в «старом парке», возросла до самоотречения.
С трепетом ожидала она коротких
с ним свиданий в самом отдаленном месте «старого парка», на «скамейке старого князя», между вечерним чаем и ужином. Там, на этом «проклятом месте», развивал он перед нею свои страшные планы, там предавалась она первым восторгам
любви.
Будучи еще совсем ребенком, княжна Лида не ведала страсти и ее вполне удовлетворяло то нежное внимание,
с которым относился к ней любимый ею человек, отыскавший эту нежность в своем сердце, переполненном
любовью к другой.
Любовь к Шатову по-прежнему жила в сердце молодой девушки и перспектива брака
с ним по истечение года траура была светлой точкой на горизонте ее не особенно веселой жизни. Расходясь во вкусах
с сестрой и теткой, она жила среди них одинокой. Отводила она душу лишь в беседе
с Антоном Михайловичем, бывшим, по праву жениха, ежедневно, и
с его другом Карнеевым, часто навещавшим половину княжен.
Он заставил себя полюбить ее иною, высшею, нежели обыкновенная,
любовью; выбросил из нее всякое присущее ей плотское чувство и в ее счастье стал находить свое, переживал за нее и вместе
с нею сладость
любви ее к его другу Шатову, за нее переносил муки ревности, о которых она, наивная и чистая, пока не имела ни малейшего понятия.
— Ты — да, но я не хочу считать моими твои деньги — это испортило бы всю иллюзию нашей
любви. В денежных, всегда щекотливых, вопросах я очень щепетилен. Ты знаешь русскую пословицу: «дружба дружбой, а деньгам счет». Вот почему я беру
с тебя всегда расписки в получении от меня сумм — аккуратность прежде всего… — поцеловал ее в свою очередь Николай Леопольдович.
— Ведь вы знаете, что мое положение ужасно, — продолжал он
с отчаянием в голосе, — что я, безумно любя вас, связан навеки
с любящей меня девушкой, зародившееся было чувство к которой поглощено всецело вспыхнувшей вновь к вам
любовью.
— Иди от меня, жалкий человек, к твоей невесте, коли ты не в силах, несмотря на твою хваленую
любовь, добыть меня! — вскочила
с дивана и почти крикнула княжна.
Успокоившийся мало-помалу Николай Леопольдович просидел еще около получаса
с княгиней, рассыпаясь перед ней в благодарности и признаниях в вечной страстной
любви и, наконец, уехал, совершено обворожив ее своим рыцарским благородством и чувствами.
— Отдашь ты мне ее, конечно, в Т., по окончании приема от меня всего в целости, но мне хотелось бы, чтобы ты написала ее именно нынче, нынешним числом,
с которого и начнется для меня новая эра моей, очищенной от грязи денежных расчетов,
любви к тебе, мое божество — вот в чем мой каприз.
— А если любишь, то разделишь мою участь! — почти крикнула она. — Довольно преступлений, я решила, знай, я решила бесповоротно сознаться во всем до мельчайших подробностей. Это облегчит мою душу. Того же требую я и от тебя во имя
любви ко мне, раскайся, явись сейчас же
с повинною, а завтра я дам свое показание.
Ее собственные поступки, ее личные грехи и совершенные преступления всецело завладели ее мыслями. Она
с каким-то непонятным наслаждением углублялась в свое прошлое, мучилась, ужасалась и в тоже время упивалась, наслаждалась своим ужасом, своими мученьями. Перед ней предстал образ страдалицы Лиды в тот момент, когда бедная, обманутая в своей
любви, чистая девушка спала могильным сном в своей кроватке.
С нежной
любовью вспоминает она образ своего любимца, находящегося от нее теперь на расстоянии курьерского поезда.
— Да, невеста, более чем невеста — жена, хотя еще не венчанная!.. И я хочу, чтобы
с ней обращались, как
с таковой до тех пор, пока я, произведенный в офицеры, не поведу ее торжественно к алтарю, не искуплю этим свой грех перед нею, не отблагодарю ее, посвятив ей всю мою жизнь за ее
любовь и доверие ко мне.
Она надеялась притом на
любовь князя Виктора, на найденную ею в нем слабую струну княжеской чести, на которой она за последнее время так искусно играла, на его характер, забывая или не зная, что у юношей, после сильного напряжения воли, быстро наступает реакция, и что в этом состоянии
с ними можно сделать все, что угодно.
Этот господствовавший в салоне Гариновой тон коробил даже циничного Гиршфельда, ставшего, кстати сказать, в силу своей платонической
любви, почти пуританином. Окружающие часто открыто выражали ему свою зависть, как обладателю «божественной», и тем заставляли его, прикрываясь деланной улыбкой, переносить жестокие сердечные страдания. Не раз
с сожалением и раскаянием вспоминал он не только княжну Маргариту, но даже княгиню Зинаиду Павловну.
Она вспомнила часы
любви, проведенные
с ним, и кровь бросилась ей в голову.
— Это по новому, — съязвила Зоя Александровна, — но это все равно… Истинная
любовь робка, и он обратился ко мне, как к твоей матери
с просьбой походатайствовать за него у тебя.
С своей «первой серьезной
любовью», как называл Шестов Агнессу Михайловну, он познакомил и своего единственного оставшегося ему верным старого друга, — князя Виктора Гарина. Тот изредка вместе
с ним посещал семью Боровиковых и даже шутя ухаживал за Зиночкой, к великому неудовольствию Милашевича.
Ошеломленная переданным ей сыном известием о его
любви к той женщине, от которой она его, казалось, так искусно устранила, княгиня решила сообщить завтра же все мужу и вместе
с ним придумать способ спасти своего любимца из рук этой злодейки. На другой день ее ожидал новый сюрприз. Князь Василий, которого она только что думала пригласить к себе для переговоров, бледный, расстроенный явился в ее кабинет.
— Говорите, это вероятно будет о
любви ко мне, —
с деланной горькой усмешкой отвечала она. — Сегодняшний вечер к этому располагает… Я вас слушаю…
Первое время Василий Васильевич, согласно инструкции, данной Князеву Гиршфельдом, аккуратно присылал писанные под диктант Александра Алексеевича письма к Николаю Леопольдовичу
с выражением
любви, благодарности, неограниченного доверия и полной заранее санкции его действий по делу о наследстве.
Он припомнил тоже тюрьму, но не столичную образцовую, сухую, светлую, вентилированную, блестящую, свежей окраской, а мрачную, сырую, грязную,
с переполненной миазмами атмосферой,
с убогой обстановкой — провинциальную тюрьму — тюрьму в Т. Вот перед ним восстает образ княжны Маргариты Шестовой в арестантском платье, сперва
с радости ной улыбкой
любви при входе его в камеру, а затем
с непримиримо-злобным устремленным на него взглядом своих страшных зеленых глаз.
Неточные совпадения
Тоска
любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте не спит // И тихо
с няней говорит:
Как грустно мне твое явленье, // Весна, весна! пора
любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! //
С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Не ты ль,
с отрадой и
любовью, // Слова надежды мне шепнул?
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил // Твое задумчивое пенье? // Кого твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! //
Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Адриатические волны, // О Брента! нет, увижу вас // И, вдохновенья снова полный, // Услышу ваш волшебный глас! // Он свят для внуков Аполлона; // По гордой лире Альбиона // Он мне знаком, он мне родной. // Ночей Италии златой // Я негой наслажусь на воле //
С венецианкою младой, // То говорливой, то немой, // Плывя в таинственной гондоле; //
С ней обретут уста мои // Язык Петрарки и
любви.