Неточные совпадения
Сергей Павлович был поражен случившимся и со вниманием слушал полицейского офицера, сообщавшего ему подробности осмотра.
Последний рассказывал ему о найденных: ключ от номера под подушкой вместе с другими ключами,
стакане, оказавшемся в складках одеяла, и пузырьке синего стекла на столе.
С ними-то, в момент приезда Николая Леопольдовича, и вела она серьезную беседу на тему ожидавшегося, обычного впрочем, за
последнее время, финансового кризиса. Говорил, впрочем, только один Писателев; Васильев-Рыбак молча прихлебывал из
стакана лимонад с коньяком.
В этот же день, когда застает его наш рассказ, была суббота и он вечером собирался ехать на
последнюю в этом сезоне рыбную ловлю. Предстоящая охота радовала его, как страстного рыболова. Ему, по обыкновению, подали в кабинет
стакан чаю, кипу полученных газет и письмо из Петербурга.
Он выпил
последний стакан водки, достал над кроватью пистолет — тот самый пистолет, из которого выстрелил в Машу, зарядил его, положил на «всякий случай» несколько пистонов в карман — и отправился на конюшню.
«Поверьте, — продолжал он, — что если б я среди моря умирал от жажды, я бы отдал вам
последний стакан: вы верите этому?» — «Да», — уже нерешительно отвечал я, начиная подозревать, что не получу воды.
— Он выпил еще стакан и — странно это ему показалось самому — только от этого
последнего стакана и охмелел, вдруг охмелел, а до тех пор все был трезв, сам помнил это.
Должен отметить, в свою очередь, что при имени Марии два
последних стакана мгновенно испарились из Меня, и при дальнейшем разговоре вино улетучивалось так же быстро, как эфир из открытой банки… Я всегда думал, что это непрочная вещь! Снова мы послушали бурю, и Я сказал:
Неточные совпадения
Захлебнулся
последним словом, кашлянул, быстро выпил
стакан вина, взглянул на часы и горячо предложил:
— Готово? Идем! — всполохнулся Митя. — Еще
последнее сказанье и… Андрею
стакан водки на дорогу сейчас! Да коньяку ему, кроме водки, рюмку! Этот ящик (с пистолетами) мне под сиденье. Прощай, Петр Ильич, не поминай лихом.
Последний раз я видел Мишу Хлудова в 1885 году на собачьей выставке в Манеже. Огромная толпа окружила большую железную клетку. В клетке на табурете в поддевке и цилиндре сидел Миша Хлудов и пил из серебряного
стакана коньяк. У ног его сидела тигрица, била хвостом по железным прутьям, а голову положила на колени Хлудову. Это была его
последняя тигрица, недавно привезенная из Средней Азии, но уже прирученная им, как собачонка.
Затем были разные habitués; тут являлся ех officio [по обязанности (лат.).] Карл Иванович Зонненберг, который, хвативши дома перед самым обедом рюмку водки и закусивши ревельской килькой, отказывался от крошечной рюмочки какой-то особенно настоянной водки; иногда приезжал
последний французский учитель мой, старик-скряга, с дерзкой рожей и сплетник. Monsieur Thirie так часто ошибался, наливая вино в
стакан, вместо пива, и выпивая его в извинение, что отец мой впоследствии говорил ему:
Легонько пошатываясь и улыбаясь рассеянной улыбкой захмелевшего человека, Бахарев вышел из комнаты. До ушей Привалова донеслись только
последние слова его разговора с самим собой: «А Привалова я полюбил… Ей-богу, полюбил! У него в лице есть такое… Ах, черт побери!..» Привалов и Веревкин остались одни. Привалов задумчиво курил сигару, Веревкин отпивал из
стакана портер большими аппетитными глотками.