Неточные совпадения
— А тем, что ты слишком
выдаешь себя, так странно глядишь на меня, когда я подойду и заговорю с княжной. Это так легко заметить. Заметит она, заметят гости, заметит, наконец, сам князь. Я
не хочу подвергаться скандалам, бывшим с прежними учителями. Подобная перспектива мне далеко
не привлекательна.
Князь Дмитрий Павлович был чрезвычайно симпатичный старик, с открытым, добродушным, чисто русским лицом. Остатки седых волос были тщательно причесаны по-старинному, на виски, густые седые брови, нависшие на добрых, юношески-свежих глазах, были бессильны придать им суровый вид. Длинные седые усы с подусниками сразу
выдавали в нем старую военную складку, если бы даже он
не был одет в серую форменную тужурку с светлыми пуговицами — его обыкновенный домашний костюм. Ноги старика были закрыты пледом.
«
Выдать не в зачет завещанного в приданое сто тысяч».
— Если бы это письмо найдено было при всех, то хотя оно юридически
не обязательно, но сто тысяч, во избежание пересудов и неприятных толков, пришлось бы
выдать.
Хотя ему
не пришлось ничем убедиться, что Константин Николаевич каким-нибудь лишним словом
выдал известную ему тайну успеха его карьеры, но все-таки эта тайна в руках недружелюбно относившегося к нему уважаемого в Москве лица пугала его.
Потеряв таким образом большую часть своего состояния, княгиня, несмотря на то, что Николай Леопольдович, верный своему слову, продолжал
выдавать ей крупные суммы по первому ее требованию, оплачивал баснословные счета всех ее поставщиков,
не делая даже ни малейшего намека на желательное уменьшение ее бешеных трат, все-таки стала беспокоиться и внимательнее следить за действиями своего поверенного и с видимым колебанием, но пока еще без явного протеста подписывала опекунские отчеты.
Теперь у нее явилось непреодолимое желание, чтобы этот человек, за которым гнались, из-за которого погибли две женщины, составлявшие для него идеалы великосветских барынь — княгиня и княжна Шестовы, этот человек, видимо утопавший в роскоши и богатстве,
не сморгнув согласившийся
выдать ей полсотни тысяч, был у ног ее, был ее любовником, но любовником-рабом.
Николай Леопольдович быстро смекнул, что она говорит дело и уехал от нее в самом деле совершенно спокойно. Визит к нему на другой день князя Виктора с просьбой достать денег
не был, таким образом, для него неожиданностью. Он обещался похлопотать, и через несколько дней заем этот был совершен через контору знакомого нам Андрея Матвеевича Вурцеля. Князь Гарин
выдал векселей на сто пятьдесят тысяч, сроком на шесть месяцев, и подписался на них «по доверенности отца».
— А как же иначе? Именно «по-божески». Другой бы с вас с первого раза такой куш содрал, что вы бы ахнули, а все-таки
выдали бы — нищим бы вас сделал и ничего вы
не поделали бы. Перед перспективой копанья «царевой руды» говорить и возражать
не приходится, а я вас щадил, видит Бог, щадил! Думал, авось сам поймет, почувствует. Мало того, сколько потом услуг вам оказал и
не пересчитаешь, а вы возмущаетесь — грабят, дескать! Стыдитесь…
Со скрежетом зубовным продолжал
выдавать Николай Леопольдович требуемые князем суммы, находя несвоевременным и опасным начать с ним играть в открытую, хотя, к ужасу своему, видел, что его несгораемый шкаф пустеет
не по дням, а по часам, и
не далеко то время, когда прекратить содержание князя принудит его необходимость.
— Надо совсем оставить жену, тем более, что у ней есть отдельный паспорт, я буду продолжать
выдавать им с Деметром по сто пятидесяти рублей, а ваше содержание приму на свой счет. Для спасения вас от позора
не постою за лишним расходом. Да и на что вам она?
— Вот то-то и нехорошо, что столько лет
не считались. Я вам предлагал
не раз, а вы всегда, что называется, и руками, и ногат отмахивались, а между тем вы бы знали положение ваших дел, и это знание повлияло бы на вас быть может убедительнее моих просьб
не сорить деньгами. Теперь же наступил момент, что я
выдать вам просимую сумму в затруднении.
«Если я начну вместе с бароном Розеном против него дело. Он делец и конечно его затянет и, кто знает, может быть, и окажется правым — я ведь
не читал ни одной бумаги, которые подписывал. Чем же я буду жить? Пусть в таком случае барон
выдаст мне эти пять тысяч из моих денег, тогда я решусь».
— Кроме пятидесяти рублей в месяц, я
не могу пока
выдавать вам ничего! Против того же господина я уже начал дело и подал, как ваш опекун, жалобу прокурору, — протянул барон.
— Теперь, после вчерашнего инцидента, я
не могу так просто, по-дружески,
выдать их, — сухо ответил тот.
— Пусть они совместно с вами рассмотрят дело, и если я окажусь правым, я
выдам тотчас же пять тысяч рублей, взяв с вас расписку в излишне перебранных вами деньгах. Если же они найдут мой отчет неправильным, то подавайте на меня в суд. Иначе я
не согласен…
Князев, с своей стороны, уведомил Николай Леопольдовича, что Луганский сильно соскучился в неприютной усадьбе, то и дело ездит в г. К-у, где пьянствует в кабаках и трактирах, разбрасывает векселя, так как высылаемых ему Гиршфельдом денег
не хватает, и даже извозчику, с которым постоянно ездит в город,
выдал вексель в пять тысяч рублей. Личное присутствие там Гиршфельда являлось, по его мнению, необходимым. Николай Леопольдович разделил это мнение.
Взбешенный этим, князь написал тогда же Николаю Леопольдовичу второе, уже дерзкое письмо, в котором объявил, что окончательно разрывает с ним всякое знакомство и постарается упечь его в Сибирь, где таким, как он, самое подходящее место. Этим разрывом Шестова с Николаем Леопольдовичем воспользовался барон Розен и продиктовал князю донос на Гиршфельда, который и был послан прокурору. Барон
выдал за это своему опекаемому
не в зачет сто рублей, конечно из опекунских сумм.
—
Не плачьте, — более мягко продолжал он, — если оба дела кончатся благополучно, я
выдам вам ваши десять тысяч. Я знаю, что вы дали ваше последнее показание в мою пользу. Повторяю —
выдам, но с условием, чтобы вы теперь уже
не изменили мне до конца…