Первые двое были, пожалуй, уж не так зловредны и безжалостно строги, чтобы питать к ним лютую вражду, ненависть и
кровавую месть. Но они умели держать молодежь в постоянном состоянии раздражения ежеминутными нервными замечаниями, мелкими придирками, тупыми повторениями одних и тех же скучных, до смерти надоевших слов и указаний, вечной недоверчивостью и подозрительностью и, наконец, долгими, вязкими, удручающими нотациями.
Защита требовала от присяжных, чтобы они признали убийство в запальчивости и раздражении, но присяжные оправдали Донато, под бурные рукоплескания публики, — и Донато воротился в Сенеркию в ореоле героя, его приветствовали как человека, строго следовавшего старым народным традициям
кровавой мести за оскорбленную честь.
Сергей сел на хозяина, придавил обе его руки коленами и хотел перехватить под руками Катерины Львовны за горло, но в это же мгновение сам отчаянно вскрикнул. При виде своего обидчика
кровавая месть приподняла в Зиновии Борисыче все последние его силы: он страшно рванулся, выдернул из-под Сергеевых колен свои придавленные руки и, вцепившись ими в черные кудри Сергея, как зверь закусил зубами его горло. Но это было ненадолго: Зиновий Борисыч тотчас же тяжело застонал и уронил голову.
Неточные совпадения
В отличность знак изобретенный // Ты начал наглости дарить; // В злодея
меч мой изощренный // Ты стал невинности сулить. // Сгружденные полки в защиту // На брань ведешь ли знамениту // За человечество карать? // В
кровавых борешься долинах, // Дабы, упившися в Афинах: // „Ирой!“ — зевав, могли сказать.
Не цепом —
мечом своим булатным // В том краю молотит земледел, // И кладет он жизнь на поле ратном, // Веет душу из
кровавых тел.
Поговаривали о каких-то подземельях на униатской горе около часовни, и так как в тех краях, где так часто проходила с огнем и
мечом татарщина, где некогда бушевала панская «сваволя» (своеволие) и правили
кровавую расправу удальцы-гайдамаки, подобные подземелья очень нередки, то все верили этим слухам, тем более, что ведь жила же где-нибудь вся эта орда темных бродяг.
В передних и девичьих, в селах и полицейских застенках схоронены целые мартирологи страшных злодейств, воспоминание об них бродит в душе и поколениями назревает в
кровавую, беспощадную
месть, которую предупредить легко, а остановить вряд возможно ли будет.
Больше уже до выхода моего никаких, ни
кровавых, ни рукопашных, столкновений не происходило. Нашим медикам приходилось (как я
заметил и выше) всего тяжелее в клиниках, где никто из немцев с нами не говорил.