В кругу своих товарищей Гиршфельд держался важно и гордо, стараясь уверить их, что он следит за юридической наукой и литературой, и что ни одно мало-мальски выдающееся сочинение на русском и иностранных языках не ускользает от его любезности. Товарищи не любили его и
в шутку прозвали московским Жюль Фавром.
Неточные совпадения
— Поболтаем, повеселимся вечерок, а там,
в деревне, ни-ни, ни малейшей
шутки. Мой муж слишком стар, чтобы не быть ревнивым. Поняли?
Встревоженного успокоили данной на чай рублевкой.
В таких отношениях находился Николай Леопольдович к лучшей части своих товарищей. Впрочем, эта лучшая часть была незначительна, остальные преклонялись перед ним и,
в особенности, перед его патроном, и были далеки от мысли шутить с ним
шутки.
Гиршфельд, получив подобное письмо своего доверителя, сперва положительно ошалел и решил ехать
в Петербург, чтобы отговорить князя передавать жене такую уйму денег, которые, естественно, переходя
в семью Гариных, ускользали из его загребистых лап, как поверенного, но размыслив, он тотчас сообразил, что с тестем Владимира, князем Василием Гариным
шутки плохи, и через дней, произведя несколько денежных комбинаций, устроил требуемый перевод, поживившись
в этом деле и для себя весьма солидным кушем.
«Однако, он не на
шутку ее любит, это серьезно! — думал он дорогой к Боровиковым. — Что может сделать умная женщина! Кутилу, развратника, менявшего женщин как перчатки, привязать к себе, как собаку! Теперь он всецело
в ее руках! Она может сделать его счастливым, если любит на самом деле, или погубит окончательно, если играет только
в любовь, но во всяком случае относительно его она — сила. Это надо принять к сведению».
«Мой дядя самых честных правил, // Когда не
в шутку занемог, // Он уважать себя заставил // И лучше выдумать не мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть и день и ночь, // Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать и думать про себя: // Когда же черт возьмет тебя!»
Но так как все же он был человек военный, стало быть, не знал всех тонкостей гражданских проделок, то чрез несколько времени, посредством правдивой наружности и уменья подделаться ко всему, втерлись к нему в милость другие чиновники, и генерал скоро очутился в руках еще больших мошенников, которых он вовсе не почитал такими; даже был доволен, что выбрал наконец людей как следует, и хвастался не
в шутку тонким уменьем различать способности.
К дьячку с семинаристами // Пристали: «Пой „Веселую“!» // Запели молодцы. // (Ту песню — не народную — // Впервые спел сын Трифона, // Григорий, вахлакам, // И с «Положенья» царского, // С народа крепи снявшего, // Она по пьяным праздникам // Как плясовая пелася // Попами и дворовыми, — // Вахлак ее не пел, // А, слушая, притопывал, // Присвистывал; «Веселою» // Не
в шутку называл.)
Неточные совпадения
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино //
В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) // Меня пленяло: за него // Последний бедный лепт, бывало, // Давал я. Помните ль, друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей не мало, // А сколько
шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
Но я плоды моих мечтаний // И гармонических затей // Читаю только старой няне, // Подруге юности моей, // Да после скучного обеда // Ко мне забредшего соседа, // Поймав нежданно за полу, // Душу трагедией
в углу, // Или (но это кроме
шуток), // Тоской и рифмами томим, // Бродя над озером моим, // Пугаю стадо диких уток: // Вняв пенью сладкозвучных строф, // Они слетают с берегов.
Татьяна вслушаться желает //
В беседы,
в общий разговор; // Но всех
в гостиной занимает // Такой бессвязный, пошлый вздор; // Всё
в них так бледно, равнодушно; // Они клевещут даже скучно; //
В бесплодной сухости речей, // Расспросов, сплетен и вестей // Не вспыхнет мысли
в целы сутки, // Хоть невзначай, хоть наобум // Не улыбнется томный ум, // Не дрогнет сердце, хоть для
шутки. // И даже глупости смешной //
В тебе не встретишь, свет пустой.
А только ль там очарований? // А разыскательный лорнет? // А закулисные свиданья? // A prima donna? а балет? // А ложа, где, красой блистая, // Негоциантка молодая, // Самолюбива и томна, // Толпой рабов окружена? // Она и внемлет и не внемлет // И каватине, и мольбам, // И
шутке с лестью пополам… // А муж —
в углу за нею дремлет, // Впросонках фора закричит, // Зевнет и — снова захрапит.
Кто жил и мыслил, тот не может //
В душе не презирать людей; // Кто чувствовал, того тревожит // Призрак невозвратимых дней: // Тому уж нет очарований, // Того змия воспоминаний, // Того раскаянье грызет. // Всё это часто придает // Большую прелесть разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к
шутке, с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.