Дела банка перешли
в ведение судебного следователя и прокурорского надзора или, по выражению защитника одного из подсудимых по этому делу и из директоров банка еврея Ландау — присяжного поверенного Куперника, «кончилось дело банка, началось банковое дело».
Неточные совпадения
— Они поправлены. Неужели ты думаешь, что иначе я решился бы отказаться от их
ведение? — смело и прямо поглядел он ей
в глаза.
Показание Никиты Ерша, вместе с показаниями его, Петухова, об отношениях Гиршфельда с осужденной молчаливой княжной, может не только запутать Николая Леопольдовича
в неприятное для него дело, но даже привести его на скамью подсудимых и, смотря по
ведению следствия, совершенно погубить.
Николай Леопольдович, внимательно выслушав сперва доклад Милашевича, а затем объяснения Луганского, рассмотрел документы и согласился взяться за
ведение этого дела на свой счет, с выдачею даже Луганскому небольшого аванса для приличной жизни. Таким образом, возникло наделавшее так недавно столько шуму
в Петербурге дело миллионера Луганского. Принимая его, Гиршфельд и не думал, что оно будет последним и роковым
в его адвокатской карьере.
Первым шагом Николая Леопольдовича, по совету Арефьева и Неведомого, которых он пригласил сотрудниками по
ведению этого миллионного дела, было написать письмо Антонине Луганской, жившей постоянно
в Берлине.
В этом письме он уведомлял ее, что получил доверенность от Василия Луганского на
ведение против нее дела об уничтожении ее права пожизненного владения именьями, доставшимися ей после ее покойного мужа, брак с которым признан петербурскою духовною конситориею недействительным, а потому предлагал ей и даже советовал окончить дело миром за единовременное вознаграждение, о сумме которой она бы благоволила сообщить ему письменно
в наивозможно непродолжительном времени.
Упорное настойчивое уверение
в неимении никаких средств, о чем он несколько раз повторял
в своих заявлениях и показаниях следователю, Гиршфельд считал лучшим доказательством своей правоты при обвинении
в корыстном незаконном
ведении им миллионных дел.
Все эти любви, то ослабевая, то усиливаясь, не мешали ей
в ведении самых распространенных и сложных придворных и светских отношений.
Город ***, куда отправились наши приятели, состоял
в ведении губернатора из молодых, прогрессиста и деспота, как это сплошь да рядом случается на Руси.
По обширности своей город сей, в административном отношении, находится
в ведении четырех градоначальников, кои состоят между собой в непрерывном пререкании.
Неточные совпадения
Никогда не поймаешь на лице его следа заботы, мечты, что бы показывало, что он
в эту минуту беседует сам с собою, или никогда тоже не увидишь, чтоб он устремил пытливый взгляд на какой-нибудь внешний предмет, который бы хотел усвоить своему
ведению.
Он не навязывал ей ученой техники, чтоб потом, с глупейшею из хвастливостей, гордиться «ученой женой». Если б у ней вырвалось
в речи одно слово, даже намек на эту претензию, он покраснел бы пуще, чем когда бы она ответила тупым взглядом неведения на обыкновенный,
в области знания, но еще недоступный для женского современного воспитания вопрос. Ему только хотелось, а ей вдвое, чтоб не было ничего недоступного — не
ведению, а ее пониманию.
Даже Захар, который,
в откровенных беседах, на сходках у ворот или
в лавочке, делал разную характеристику всех гостей, посещавших барина его, всегда затруднялся, когда очередь доходила до этого… положим хоть, Алексеева. Он долго думал, долго ловил какую-нибудь угловатую черту, за которую можно было бы уцепиться,
в наружности,
в манерах или
в характере этого лица, наконец, махнув рукой, выражался так: «А у этого ни кожи, ни рожи, ни
ведения!»
Анна была хозяйкой только по
ведению разговора. И этот разговор, весьма трудный для хозяйки дома при небольшом столе, при лицах, как управляющий и архитектор, лицах совершенно другого мира, старающихся не робеть пред непривычною роскошью и не могущих принимать долгого участия
в общем разговоре, этот трудный разговор Анна вела со своим обычным тактом, естественностью и даже удовольствием, как замечала Дарья Александровна.
Кто не допускает особого религиозного удостоверения и отрицает особый орган религиозного
ведения, тот должен
в изумлении остановиться пред всемирно-историческим фактом религии как каким-то повальным, массовым гипнозом и помешательством [Интересно наблюдать,
в какие безысходные трудности попадают те из историков «культуры», которые лишены внутреннего понимания религии, но и не имеют достаточно прямолинейности, чтобы совершенно отмести, как хлам и предрассудки или «надстройку» на каком-нибудь «базисе», религиозные верование и культ.].