Неточные совпадения
Девять лет прожила старушка в семье Хомутовых и умерла, когда ее воспитаннице минуло семнадцать лет, подарив ей перед смертью свою библиотеку, кольцо из волос Шарлотты Корде, присланное покойной из Парижа ее двоюродным внуком, также погибшим или пропавшим без вести во время первой революции, что служило неистощимою
темой для
разговоров между ученицей и воспитательницей, причем последняя описывала своего «brave petit fils» яркими красками безграничной любви.
Круг знакомых хотя и был довольно большой, но состоял преимущественно из подруг ее матери — старушек и из сослуживцев ее отца — отставных военных. У
тех и других были свои специальные интересы, свои специальные
разговоры, которыми не интересовалась и которых даже не понимала молодая девушка.
В
то самое время, когда между стариками Хомутовыми шла выше описанная беседа, другие сцены, отчасти, впрочем, имеющие связь с
разговором в кабинете, происходили в спальне Талечки.
«Но ведь это я не для себя. Ведь это не любовная записка, не любовное свидание», — возражала она мысленно сама себе, продолжая, между
тем, поддерживать общий
разговор.
— Так вы меня удостоили вашего свидания лишь для
того, чтобы повторить этот
разговор? — тоном ледяной любезности спросил он, прождав несколько минут, не скажет ли она чего-нибудь еще.
— Наш
разговор, о котором вы вспомнили, касался, Наталья Федоровна, совершенно иного чувства любви, нежели
то, которое, как я заключил из ваших слов, питает ко мне Екатерина Петровна, — начал он. — Я тоже готов любить ее, как друга, но она едва ли удовлетворится таким чувством. Иного же я питать к ней не могу…
Дарья Алексеевна ушла, видимо, не желая продолжать
разговора на эту
тему.
Разговор перешел на эту последнюю
тему. Кудрин говорил почти один.
Незнакомец выждал, пока аптекарь занимался с пришедшей ранее посетительницей, и когда
та ушла, завел с Воскресенским совершенно праздный
разговор и стал поносить как грузинские порядки, так и его владельца.
Настасья Федоровна при первом свидании передала Егору Егоровичу этот
разговор ее с графом и передала с
тем нахальным смехом, который все более и более коробил ухо бедному Вознесенскому.
Степан же Васильев, с которым с одним среди графских слуг имела
разговор молодая графиня, из уважения к последней — он называл ее не иначе, как «небесным ангелом» не решался при ней произнести имя этой негодницы и, кроме
того, считал, что с женитьбою граф покончил с «цыганкой», чему старый слуга очень радовался.
Разговор перешел затем на другие
темы; граф предложил пройтись в парк и, идя рядом с немного отставшей от Натальи Федоровны Екатериной Петровной, наклонился к ней и тихо сказал...
Он не касался «тайны сердца» несчастного Николая Павловича, не требовал от него во имя дружбы, зачастую становящейся деспотической, откровенности в этом направлении, он, напротив, ловко лавировал, когда
разговор касался
тем, соприкасавшихся с недавно так мучительно пережитым им прошлым. Николай Павлович хорошо понимал и высоко ценил эту сердечную деликатность своего друга, а потому не только не уклонялся от беседы с ним, но с истинным удовольствием проводил в этой беседе целые вечера.
— У меня есть правило, никогда не определять на службу
тех, за кого просят женщины… — прогнусил ей в ответ Аракчеев, когда она чрезвычайно осторожно начала
разговор о вышедшем в отставку и находящемся без места ее родственнике.
Хозяйка была тиха, приветлива и ласкова. Воскресенский уже подумывал воспользоваться ее настроением и начать
разговор на
тему, к которой он так долго и так мучительно готовился.
Завязался общий
разговор, конечно, на
тему только что окончившейся кампании.
Он посещал и аристократические дома столицы, бывал на обедах, вечерах и балах, иногда читал французские романы, правда, не совсем охотно и только для
того, чтобы вычитать из них несколько громких фраз для
разговоров.
Он вместе с императрицей-матерью вошел в
ту комнату, где находился великий князь Михаил Павлович. Между нею и ее детьми произошел продолжительный и интимный
разговор.
Разговор между собравшимися вертелся на
том незримом, без видимой должности и власти человеке, который, между
тем, был вся сила и власть — об Алексее Андреевиче Аракчееве.
Начался спор, кстати сказать, как всегда, не окончившийся ничем.
Разговор затем перешел на другие
темы. Возбудили вопрос о предположении закрыть масонские ложи и другие тайные благотворительные общества, кто-то рассказал, что некто Якушин предложил общую и безусловную вольную своим крепостным, возил ее к министру Кочубею. Удивленный министр выслушал и ответил: рассмотрим, обсудим…
Первое впечатление у заговорщиков было, что все погибло, что готовое увенчаться здание рухнуло, рассыпалось до основания, но затем все понемногу успокоились, и так как в
разговоре Ростовцева с Николаем Павловичем первый не упомянул ни одного имени,
то решили, что опасность не так велика, как представлялась всем вначале.
Разговор перешел на другие
темы, но все вообще решили, что передадут рассказ об этой загадочной встрече с Бахметьевой Наталье Федоровне Аракчеевой, как только она приедет в Москву.
На этом
разговор окончился, но Хвостов, упрошенный кроме
того и женой, остался в Москве, а в имение Зыбина с уведомлением о смерти его жены был послан дворецкий.
Она хотела выиграть время и совершенно оправиться до приезда домой. Кроме
того, ей необходимо было обдумать предстоящий с Петром Валерьяновичем
разговор о завтрашней поездке в Тихвин. Через полчаса карета въехала во двор дома Хвостовых.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий
разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Приходит муж. Он прерывает // Сей неприятный tête-а-tête; // С Онегиным он вспоминает // Проказы, шутки прежних лет. // Они смеются. Входят гости. // Вот крупной солью светской злости // Стал оживляться
разговор; // Перед хозяйкой легкий вздор // Сверкал без глупого жеманства, // И прерывал его меж
тем // Разумный толк без пошлых
тем, // Без вечных истин, без педантства, // И не пугал ничьих ушей // Свободной живостью своей.
Желать обнять у вас колени // И, зарыдав, у ваших ног // Излить мольбы, признанья, пени, // Всё, всё, что выразить бы мог, // А между
тем притворным хладом // Вооружать и речь и взор, // Вести спокойный
разговор, // Глядеть на вас веселым взглядом!..
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? // За
то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что ум, любя простор, теснит, // Что слишком часто
разговоры // Принять мы рады за дела, // Что глупость ветрена и зла, // Что важным людям важны вздоры, // И что посредственность одна // Нам по плечу и не странна?
Кто жил и мыслил,
тот не может // В душе не презирать людей; // Кто чувствовал,
того тревожит // Призрак невозвратимых дней: //
Тому уж нет очарований, //
Того змия воспоминаний, //
Того раскаянье грызет. // Всё это часто придает // Большую прелесть
разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к шутке, с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.