Неточные совпадения
Лицо его исказилось
такою болезненною злобою,
что адъютант даже невольно сделал шаг назад.
— Этого, брат, ты никогда не осмеливайся… — снова оборвал его граф, видимо, пришедший в себя. —
Так ты говоришь,
что он по личному, не служебному делу…
— Теперь ступай! За блазнем вышлю Степана, успеем узнать,
что ему
так приспичило со мной разговаривать.
На красивое лицо Антона Антоновича после слов Клейнмихеля набежала тень смущения — он не ожидал
такого оборота дела; он понял,
что всезнающий граф проник в цель его посещения и хочет утомить врага, который нравственно был ему не по силам.
Первые втихомолку, а вторые заочно и под секретом рассказывали,
что Лидочка приходилась двоюродной внучкой Дарье Алексеевне,
так как была незаконной дочерью ее племянницы Анны Павловны Сущевской, дочери старшей сестры Хомутовой, урожденной Хмыровой, Лидии.
—
Что же тут и надумывать, съездить надо к его превосходительству, да все напрямик и отрапортовать,
так и
так, дескать, сынка вашего моя дочка, видимо, за сердце схватила,
так какие будут по этому поводу со стороны вашего превосходительства распоряжения, в атаку ли ему идти дозволите, или отступление прикажете протрубить, али же какую другую ему диверсию назначите… — шутливо произнес Хомутов.
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь,
что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни то, ни другое, потому
что все это будет иметь вид,
что мы боимся, как бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
«И с
чего это с ней
так вдруг? — пронеслось в голове Натальи Федоровны. — Ходили мы с ней обнявшись по комнате, о том, о сем разговаривали, заговорили о Николае Павловиче, сказала я,
что он, по-моему, умный человек, и вдруг… схватила она меня
что есть силы за плечи, усадила на стул, упала предо мною на колени и ни с того, ни с сего зарыдала…»
— Впрямь, — улыбнулась Талечка. —
Так как ты его любишь, я не люблю его. И если то,
что ты чувствуешь к нему — любовь…
— А может, и полюбит, как узнает,
что ты его любишь
так…
«
Что такое?
Что со мной делается?» — мысленно задавала она себе вопросы, но вопросы эти оставались открытыми.
«Катя любит его… худеет, страдает,
так вот
что значит эта любовь… грешная, земная!.. Небесная любовь к человечеству, любовь, ведущая к самоотречению, не имеет своим следствием страдания, она, напротив, ведет к блаженству, она сама — блаженство! А он? Он, она говорит, не любит ее… он любит меня… она уверяет,
что это правда… А я?»
Я была права, сказав ей,
что так как она я не люблю его!
Талечка почувствовала,
что так она может любить,
что именно
так она любит Николая Павловича.
«Будь,
что будет, — решила она, —
чего я
так волновалась, еще ничего не зная, быть может, он и не думает обо мне, может быть, все это только представилось ревнивой Кате, а я глупо поверила ей и вообразила себе Бог знает
что…
Любит ли он меня или нет, я должна помочь Кате в ее беде, я обещала ей и сделаю, я выскажу ему,
что заставлять страдать ее,
такую хорошую, добрую — грех,
что он может убить ее своим невниманием, быть может, умышленным; я читала,
что мужчины практикуют
такого рода кокетство, он должен узнать ее, понять ее и тогда он оценит и ее, и ее чувство к нему…»
Она заставляла себя
так думать, потому
что надеялась,
что и она, и Катя ошибаются в этой предполагаемой его любви к ней, к Талечке.
Далее из рассказа старика Зарудина оказывалось,
что в районе той губернии, где он начальствовал за последнее время, находилось имение графа Аракчеева. Земская полиция приходила часто в столкновение с сельскими властями, поставленными самим графом и отличавшимися, по словам Павла Кирилловича, необычайным своеволием,
так как при заступничестве своего сильного барина они рассчитывали на полную безнаказанность. Некоторые из столкновений дошли до сведения графа и последний написал к Зарудину письмо.
Неймется ревизорам, отписали в Петербург, что-де я препятствую открыть злоупотребления, вызвали меня в столицу, месяца два продержали, но и без меня ни до
чего не доискались,
так и бросили, донесли,
что все-де обстоит благополучно.
Сделал я вид,
что не поверил им, чтобы вельможа, граф, дал им
такое грязное поручение и всыпал обоим горячих да этапным порядком и препроводил к их непосредственному начальству.
Наконец, капитана это вывело из терпения и он решился ехать в Петербург к Аракчееву и, несмотря на весь ужас, им внушаемый, — вести о его строгости, с чисто восточными прикрасами, достигали далеких кавказских гор, — объясниться с ним и спросить, за
что он его преследует,
так как капитан почему-то был убежден,
что все невзгоды на него нисходят от Аракчеева.
Вследствие
такого бесцеремонного приглашения, Аракчеев, будучи и сам артиллеристом, заинтересовался личностью капитана, вошел к нему, подсел к столику и у них завязалась оживленная беседа. На вопрос графа, зачем капитан едет в Петербург, тот, не подозревая,
что видит перед собою Аракчеева, брякнул,
что едет объясниться с таким-сяким Аракчеевым и спросить, за
что он, растакой-то сын, преследует его, причем рассказал все свое горе.
— Надзоров не было… — передразнил его Зарудин. — Молод ты еще о старших
так рассуждать… зелен ум у тебя, вот
что… — рассердился Павел Кириллович.
— Пойди, пойди пообедать к твоему надзирателю излюбленному, угостит он тебя обедом… угостит… поперек горла встанет и не проглотишь. Бывали примеры,
что люди после
таких обедов и кочурились…
Сыну, не бывшему накануне дома, он сообщил случай с капитаном, но не рассказал высказанных последнему своих соображений: он сына своего считал тоже аракчеевцем,
так как тот не раз выражал при нем мнения,
что много на графа плетут и вздорного.
Когда подали шампанское, граф рассказал, как, по его ошибке, капитан был обходим множество раз разными чинами и наградами, и
что он желает теперь поправить сделанное капитану зло, а потому предлагает тост за здоровье подполковника Костылева; далее, говоря,
что тогда-то капитан был представлен к награде, пьет за полковника Костылева, затем за кавалера такого-то и такого-то ордена, причем и самые ордена были поданы и,
таким образом, тосты продолжались до тех пор, пока он, капитан, не получил все то,
что имели его сверстники.
Старший из них был капитан гвардии Андрей Павлович Кудрин, выразительный брюнет с неправильными, но симпатичными чертами изрытого оспой лица — ему было лет за тридцать; на его толстых, чувственных губах играла постоянно
такая добродушная улыбка,
что заставляла забывать уродливость искаженного оспинами носа, и как бы освещала все его некрасивое, но энергичное лицо.
Маменькин сынок попал сразу в суровую школу последнего, и хотя она принесла ему пользу, выработав из него образцового служаку, но оставила в его душе
такую горечь,
что он возненавидел и Клейнмихеля, и Аракчеева.
— Чай, рад был, бедняга,
что так дешево отделался, — заметил первый.
— Правда, правда, — ухватился за эту мысль старик Зарудин, хотя и беспокоившийся за Костылева, но все же недовольный в душе,
что его предсказания не сбылись. — Ведь это он может сделать, как пить дать, а бедняга
так рад,
что ног под собою не чувствует.
— А если
так, то
чего же ты дремлешь и не женишься? Нашел сокровище и бери, а то как раз из-под носу выхватят.
— Дело не в летах, но это
такая воплощенная чистота и невинность,
такое нечто не от мира сего,
что мне страшно подумать сказать ей наше земное слово любви.
«Мне не удастся с ним пробыть наедине ни минуты, не только
что переговорить. Боже мой, зачем он его привез именно сегодня! Бедная Катя,
что я скажу ей завтра? Объяснить,
что так вышло,
что он приехал не один. А она там мучается, как мучается. Продолжить еще эту для нее нестерпимую муку неизвестности? Нет, надо что-нибудь придумать!» — мелькали в голове молодой девушки отрывочные мысли.
Наталья Федоровна инстинктивно догадалась,
что он привез своего друга исключительно для, нее, чтобы показать ему ее, похвастаться ею перед ним, а потому она приложила все старания, лишь бы,
что называется, не ударить лицом в грязь, а показать себя и оправдать,
таким образом, его о ней мнение.
Заняв свое место по правую сторону матери, Талечка все-таки не была совершенно покойна. Мысль,
что могут увидеть, как она передаст записку Зарудину, заставляла ее по временам мысленно совершенно отказываться от задуманного плана, но затем воспоминание об ожидающей завтра ответа подруге изменило это решение.
Записка, бывшая в руке Талечки, очутилась у Андрея Павловича. Это случилось
так неожиданно для нее,
что вся кровь бросилась ей в голову и даже слезы навернулись на ее глазах. Последние
так умоляюще посмотрели на Кудрина, в них было столько красноречивой мольбы,
что он ответил в конец сконфуженной девушке добродушной улыбкой и взглядом, которым очень выразительно повел в сторону Зарудина.
—
Что такое ты сказал? Я отказываюсь понимать…
— Ну, вот видишь, не знай я тебя и не люби, я бы тебя за эти слова мог поставить к барьеру, тем более,
что это у нас теперь в
такой моде, но
так уж и быть, живи и слушай… — засмеялся Кудрин.
— Послушай, Николай, это еще
что, ведь
так мы с тобой, пожалуй, и всерьез поссоримся. «Может, не ко мне»,
так к кому же, не ко мне ли, которого Наталья Федоровна первый раз в жизни видит… Это похоже на клевету и совсем не вяжется с твоими восторженными о ней отзывами… да и не скрою, брат, — не красиво…
—
Чего а? Будто ты и не знаешь, зачем он ко мне в
такую даль старые кости тряс?..
Николай Павлович побледнел: назначенное через два часа свидание, в связи с приездом отца Натальи Федоровны и его сватовством, хотя и стороной, снова подняло в душе идеалиста Зарудина целую бурю вчерашних сомнений. Как человек крайностей, он не сомневался долее,
что отец и дочь, быть может, по предварительному уговору — и непременно
так, старался уверить он сам себя — решились расставить ему ловушку, гнусную ловушку, — пронеслось в его голове.
— Да ты
чего это
так с лица-то изменился?.. Не по нраву,
что ли, пришлась?.. Не люба она тебе?
— А по-моему,
так оно и делается… В
чем другом, а в честности старику Хомутову отказать нельзя… Бурбон он, солдат, с Аракчеевым одного поля ягода, в этом мы с ним не сходимся, но прямой, честный, откровенный старик, — за это я его и люблю.
— А с того,
что заметил он, а потом и его жена,
что уже чересчур сладко стал ты поглядывать на их дочку,
так и явился о том его превосходительство доложить моему превосходительству… дозволю ли я открыть тебе военные действия против крепости, готовой к сдаче… — шутливо говорил Павел Кириллович.
Лютер,
так тот, кажется, сказал,
что кто рано встал и рано женился, никогда о том не пожалеет, я немцев не люблю, а все же это умно сказано…
Так с моей стороны препятствий не будет, я
так и его превосходительству отрапортовал, а с тобой, сказал ему,
что переговорю…
—
Что мне,
что слуги, я тебя, чай, не худу учу,
что мне людей стесняться, а коли тебе зазорно,
так на себя пеняй, да вдругорядь не делай! — выходил из себя Павел Кириллович.
— Простите, я хотела с вами говорить вчера, но вы приехали не один, я не знала,
что мне делать, я
так растерялась… а между тем, время не терпит, мне сегодня надо было все выяснить, все решить.
— Вы даже высказали тогда мысль, с которой я не совсем соглашаюсь,
что искреннее чувство не только должно вызывать сочувствие, но прямо может требовать этого сочувствия, и
такое требование не решится удовлетворить только черствый, бессердечный эгоист.
Вы сказали мне,
что искренно, честно любить может только безусловно хороший человек, а
такого человека нельзя не любить в свою очередь,
что способность
такой любви не дается в удел всем, а является лишь результатом нравственной высоты человека.