Неточные совпадения
Если личность Андрея Андреевича
так ложится под тип необъятного числа русских дворян старого времени, постепенно исчезающий на наших глазах,
то личность жены его, Елизаветы Андреевны, была более замечательна.
В жизни графа Аракчеева много найдем мы следов первых впечатлений, первого взгляда на жизнь, которое получают дети в родительском доме. В нашем старом русском помещичьем быту можно было много встретить барынь богомольных и заботливых хозяек, но Елизавета Андреевна отличалась, особенно в
то время, необыкновенною аккуратностью и педантичной чистотою, в которых она содержала свое хозяйство,
так что один проезжий, побывав у нее в доме, назвал ее голландкою.
Тот молчал,
так как писал сам не лучше своего ученика.
— Когда? — вступилась мать. — Обещанного три года ждут, ишь какой прыткий, годок, другой обождешь, а
то так я тебя, малыша, в Петербург к чужим людям и отдам.
Дом этот был в
то время
так же известен в Петербурге, как и Зимний дворец.
У противоположной стены стояли знамена.
Так как граф был шефом полка его имени,
то и знамена находились в его доме, а у дома, вследствие этого, стоял всегда почетный караул.
Граф Алексей Андреевич продолжал, между
тем, задумчиво сидеть у письменного стола в своем мрачном кабинете. Тени сумерек ложились в нем гуще, нежели в зале, но граф, по-видимому, не замечал этого, или же ему нравился начинавший окружать его мрак,
так гармонировавший с настроением его духа.
На 6-й линии Васильевского острова, далеко в
то время не оживленного, а, напротив, заселенного весьма мало сравнительно с остальными частями Петербурга, стоял одноэтажный, выкрашенный в темно-коричневую краску, деревянный домик, который до сих пор помнят старожилы,
так как он не особенно давно был заменен четырехэтажным каменным домом новейшего типа, разобранным вследствие его ветхости по приказанию полицейской власти.
Она же была первая в ходатайстве перед матерью о помощи как своим,
так и чужим людям, впавшим в
ту или другую беду, в
то или другое несчастье.
Такое платоническое поклонение горячо любимому существу было далеко не в нравах военной молодежи
того времени.
— Да
так, сына его на нашей дочери женить собираемся, а о
том, чтобы спросить его согласия и не додумались, а может, сынок-то и без родительского ведома к нам зачастил, может, у Павла Кирилловича ему невеста на примете есть.
— И вечно ты, мать, с экивоками и разными придворными штуками, — с раздражением в голосе отвечал он. — Знаешь ведь, что не люблю я этого, не первый год живем. «Отвадить по-деликатному или матери сказать», — передразнил он жену. — Ни
то, ни другое, потому что все это будет иметь вид, что мы боимся, как бы дочернего жениха из рук не выпустить, ловлей его пахнет, а это куда не хорошо… Так-то, мать, ты это и сообрази… Катя-то у нас?
«И с чего это с ней
так вдруг? — пронеслось в голове Натальи Федоровны. — Ходили мы с ней обнявшись по комнате, о
том, о сем разговаривали, заговорили о Николае Павловиче, сказала я, что он, по-моему, умный человек, и вдруг… схватила она меня что есть силы за плечи, усадила на стул, упала предо мною на колени и ни с
того, ни с сего зарыдала…»
—
Так слушай же, — Екатерина Петровна склонила свою голову на плечо Талечки, — полюбила я его с первого раза, как увидела, точно сердце оборвалось тогда у меня, и с
тех пор вот уже три месяца покоя ни днем, ни ночью не имею, без него с тоски умираю, увижу его, глаза отвести не могу, а взглянет он — рада сквозь землю провалиться, да не часто он на меня и взглядывает…
— Впрямь, — улыбнулась Талечка. —
Так как ты его любишь, я не люблю его. И если
то, что ты чувствуешь к нему — любовь…
Поняв,
так внезапно поняв
то чувство любви к одному человеку, к постороннему мужчине,
то греховное чувство,
то главное звено цепи, приковывающей к дьяволу, как называла это чувство старушка Дюран, Талечка — странное дело — первый раз в жизни не согласилась с покойной.
— Значит,
такая любовь не противоречит идеи церкви,
то есть обществу верующих, готовых положить жизнь свою друг за друга».
Далее из рассказа старика Зарудина оказывалось, что в районе
той губернии, где он начальствовал за последнее время, находилось имение графа Аракчеева. Земская полиция приходила часто в столкновение с сельскими властями, поставленными самим графом и отличавшимися, по словам Павла Кирилловича, необычайным своеволием,
так как при заступничестве своего сильного барина они рассчитывали на полную безнаказанность. Некоторые из столкновений дошли до сведения графа и последний написал к Зарудину письмо.
Сказано — сделано; взял капитан отпуск и уехал; но
так как в
то время пути сообщения были не теперешние и
так как капитан по кавказской привычке любил хорошенько выпить,
то ехал он довольно долго с остановками и отдыхами.
Вследствие
такого бесцеремонного приглашения, Аракчеев, будучи и сам артиллеристом, заинтересовался личностью капитана, вошел к нему, подсел к столику и у них завязалась оживленная беседа. На вопрос графа, зачем капитан едет в Петербург,
тот, не подозревая, что видит перед собою Аракчеева, брякнул, что едет объясниться с таким-сяким Аракчеевым и спросить, за что он, растакой-то сын, преследует его, причем рассказал все свое горе.
— Не может быть, — вдруг заявил он, — резоны он мне представил, почему относительно меня
такой «казус» вышел: однофамилец и даже соименник со мной есть у нас в бригаде, тезка во всех статьях и тоже капитан, и сам я слышал о нем, да и его сиятельство подтвердил,
такой, скажу вам, ваше превосходительство, перец, пролаз, взяточник… за него меня его сиятельство считали, а
того, действительно, не токмо к наградам представить, повесить мало…
Сыну, не бывшему накануне дома, он сообщил случай с капитаном, но не рассказал высказанных последнему своих соображений: он сына своего считал тоже аракчеевцем,
так как
тот не раз выражал при нем мнения, что много на графа плетут и вздорного.
Когда подали шампанское, граф рассказал, как, по его ошибке, капитан был обходим множество раз разными чинами и наградами, и что он желает теперь поправить сделанное капитану зло, а потому предлагает тост за здоровье подполковника Костылева; далее, говоря, что тогда-то капитан был представлен к награде, пьет за полковника Костылева, затем за кавалера такого-то и такого-то ордена, причем и самые ордена были поданы и,
таким образом, тосты продолжались до
тех пор, пока он, капитан, не получил все
то, что имели его сверстники.
Потеряв не
так давно свою мать, оставившую ему, как единственному сыну, — отца он лишился ранее, — хорошее независимое состояние, он выхлопотал себе перевод в
тот гвардейский полк, где служили Николай Павлович и Кудрин, и сразу почувствовал к ним род немого обожания.
Так как солдат кланяться не смеет,
то я вместо поклонов шаркал и стучал каблуками.
— А если
так,
то чего же ты дремлешь и не женишься? Нашел сокровище и бери, а
то как раз из-под носу выхватят.
— Ну, вот видишь, не знай я тебя и не люби, я бы тебя за эти слова мог поставить к барьеру,
тем более, что это у нас теперь в
такой моде, но
так уж и быть, живи и слушай… — засмеялся Кудрин.
Тот так же неслышно вышел, как и явился.
«Наталья Федоровна и… назначенное свидание!» — это положительно не укладывалось в его голове. Недаром он
так бестактно,
так грубо вел себя относительно Кудрина, когда
тот передал ему о полученной записке.
— Не
то, не
то, батюшка, но
так не… делается…
— А с
того, что заметил он, а потом и его жена, что уже чересчур сладко стал ты поглядывать на их дочку,
так и явился о
том его превосходительство доложить моему превосходительству… дозволю ли я открыть тебе военные действия против крепости, готовой к сдаче… — шутливо говорил Павел Кириллович.
— Простите, я хотела с вами говорить вчера, но вы приехали не один, я не знала, что мне делать, я
так растерялась… а между
тем, время не терпит, мне сегодня надо было все выяснить, все решить.
Что же касается до физической красоты,
то она, не в смысле правильных черт, конечно, почти всегда или сопровождает красоту нравственную, или же бледнеет и стушевывается перед ней,
так что в расчет приниматься не может.
—
Так вы меня удостоили вашего свидания лишь для
того, чтобы повторить этот разговор? — тоном ледяной любезности спросил он, прождав несколько минут, не скажет ли она чего-нибудь еще.
— Наш разговор, о котором вы вспомнили, касался, Наталья Федоровна, совершенно иного чувства любви, нежели
то, которое, как я заключил из ваших слов, питает ко мне Екатерина Петровна, — начал он. — Я тоже готов любить ее, как друга, но она едва ли удовлетворится
таким чувством. Иного же я питать к ней не могу…
— Мне очень жаль, что ты судишь обо мне по
тем девушкам, о которых говорит и среди которых вращается Сергей Дмитриевич —
так звали Талицкого, — запальчиво произнесла она.
— Поверь мне, что для себя я не стала бы переносить
таких нравственных мук и сумела бы иначе, легче заставить его высказаться, если бы хотела. Повторяю тебе, что женою его я никогда не буду. Клянусь тебе в
том, слышишь, клянусь!.. Я не признаю дружбы, могущей порваться вследствие брошенной кости…
Кудрин со страстной энергией исполнял эту обязанность и успел привлечь уже очень многих. В описываемое нами время он постепенно увлекал в ложу и Зарудина, и
тот зачастую по целым вечерам проводил, внимательно слушая увлекательную проповедь своего друга,
так что поступление в масоны и Зарудина было только делом времени.
— Все это
так, дружище, — заметил Зарудин, — но поступление в масоны я считаю
таким жизненным шагом, на который нельзя решаться опрометью. Слушая тебя я на самом деле искренно желал бы работать вместе с тобою, а между
тем, кругом меня в обществе говорят о вас — я буду откровенен — или хорошо, или очень дурно. Многие считают вас безбожниками.
—
Так все, что знал,
тем более, он сказал мне, что и доктора говорят, что приключилась с ней болезнь эта от сильного потрясения, а старик плачет, не может понять, какое
такое потрясение-то?
Если она спросит ненароком, куда ты запропал, тогда сейчас тебе знать дадут, а
то так зря нечего ее и расстраивать…
По воскресеньям же Крестовский остров делался центром сборища всего немецкого петербургского населения, часть которого угощалась в обширном деревянном трактире, находившемся на берегу, совершенно напротив Зиновьевской дачи, где был перевоз от конца Зеленой улицы,
так как в
те времена о Крестовском мосте и помину не было.
По воскресеньям, против трактира гремели оркестры,
то военный,
то так называемый бальный, и под звуки последнего, когда он играл, например, какой-нибудь любимый немецкий вальс на голос: «Ah, du mein lieber Augustin!», некоторые особенно ярые любители танцев пускались даже в самый отчаянный пляс на эспланаде, усыпанной довольно крупноватым песком.
Так, один конь был как смоль вороной, с огромной белой лысиной, в белых же чулках; другой — словно снег белый,
такой белый, какие в природе едва ли встречаются; третий — серый, в стальных, голубоватых яблоках, с черным волосом на хвосте и гриве; четвертый — гнедой; пятый — красно-рыжий; шестой — соловой,
то есть желто-оранжевый с белым волосом.
Хорошенькое, блистающее невинностью личико, стройная, прекрасно сложенная фигура Натальи Федоровны не могла не произвести сильного впечатления на сорокалетнего сластолюбца. Среди женщин его общества он встретил впервые
такой нежный, но роскошный цветок, остальные петербургские барышни
того времени были какими-то тепличными растениями, казалось, преждевременно увядающими.
Вследствие
такого взгляда на супружество, он выбирал своих фавориток из низшего общественного круга, и сам оставался холостым, несмотря на
то, что ему было, как мы уже сказали, около сорока лет. Это обстоятельство сильно беспокоило его мать, которой он был любимым детищем и предметом ее гордости. В письмах к нему она употребляла все свое красноречие, чтобы убедить его жениться, но убеждения матери действовали мало.
Много на деятельности графа Алексея Андреевича темных пятен, положенных как современниками,
так и потомками, много, как мы уже сказали выше, в
тех пятнах незаслуженной им клеветы, но много также и достоверных фактов.
Другие ищут начало этого названия в более отдаленных преданиях;
так, протоиерей Малиновский в своем «Историческом описании села Грузина», изданном в 1816 году, говорит: «Сие место, возникнувшее из-под праха и пепла, славится в древности посещением первого в России проповедника Евангелия, святого апостола Андрея Первозванного», и объясняет, что название Грузино есть измененное Друзино, а последнее произошло от
того, что на этом месте святого апостол Андрей Первозванный водрузил свой жезл или посох.
Таким образом вышло довольно странное и любопытное в
то же время явление: простая, необразованная женщина-крестьянка успела подчинить себе железный характер графа, могущественного вельможи в государстве.
Последний исполнял все ее капризы;
так, в угоду ей, например, выстроил дорогой мост через овраг, разделяющий селения Старую и Новую Медведь, для нее же построил особый флигель, с наружною резьбою и зеркальными стеклами, своим изяществом невольно обращавший на себя внимание всякого зрителя,
тем более, что остальные постройки Грузинской мызы отличались самою простою архитектурою и даже были окрашены в желтый цвет.