Неточные совпадения
— А мне какое дело,
с каким светским блазнем
твой блазень дружит… — прохрипел Алексей Андреевич и, откинувшись на спинку стула, начал поспешно вытирать пот, выступивший на его побагровевшем лице.
— Конечно, уж положись на меня, я сумею поговорить
с ним… Не быть же мне безучастной к
твоему горю… ведь я, чай, друг тебе…
— Ты скажешь потом, а теперь выслушай меня до конца. Я хочу снять
с себя незаслуженное мною
твое обвинение.
— Именно об этом. Когда я говорю
с тобой, ты, по-видимому, убеждаешься, а затем, слушая людские толки, снова сомневаешься, а между тем,
твоя будущая невеста обладает всеми масонскими качествами и ей ты мог бы, не колеблясь, отдать те замшевые белые дамские перчатки, которые дают каждому из нас при приеме в масоны, вместе
с другими атрибутами масонства и другой парой мужских перчаток, даваемых нам в знак чистоты наших дел.
Оба старика не прочь, за честь поблагодарили, но решили мы, что надо обождать до возвращения
твоего из лагеря, выздоровеет она, оправится, тогда и говорить
с ней будут, а раньше ни-ни…
— Не вели Степану ругаться, его маменька вчера велела выпороть, а он нынче меня из конюшни прогнал, говорит: «Пошел ты, нянькин сын». Какой я нянькин сын, я
твой и маменькин… —
с ревом пожаловался шустрый мальчуган.
— Граф Алексей Андреевич, — торжественным тоном заговорил Федор Николаевич, — сделал нам великую честь и просит
твоей руки, мы
с матерью согласны, согласна ли ты?
— Эту, брат, песню я от тебя слыхал не раз и меня ты ею не удивишь, что ты там ни говори, я сердечно рад, видя тебя хотя по-прежнему
с шалою, но все же целой головой. Быть может, я продолжаю еще твердо надеяться, что эта
твоя контузия принесет тебе пользу, послужит уроком и вернет тебя в
твое нормальное состояние.
— Но прежде мне хотелось бы, чтобы ты сделался моим духовным братом… это вдохнет в тебя силу, внесет в
твою растерзанную душу примирение
с людьми и
с самим собою…
— Красивый… нашел красоту… Да нешто мне, обласканной
твоею графскою милостью, нужен кто? Нешто я гляжу на кого… Ведь скажет, право, такую околесину… — припав головой к груди сидевшего рядом
с ней на диване Аракчеева, в душу проникающим голосом заговорила она.
— О себе? Да что же мне о себе думать-то, разве я своя, я
твоя, благодетель мой, до конца живота
твоя, что захочешь ты, то
с верной холопкой сделаешь, захочешь — при себе оставишь, а захочешь — на двор
с Мишей выкинешь или, может, одну —
твоя воля графская, а мне чего же о себе думать.
— А то какая же, разве не знаешь!.. Раба, до гроба раба
твоя, хочешь — со щами ешь, хошь —
с маслом пахтай… ни слова не скажу, все снесу безропотно и ласку, и побои от руки
твоей, родимый мой.
— Нет, нет, ты поговори
с ней, но ни во что не мешайся, это вредно для
твоего здоровья… — как-то особенно заспешил граф и, посидев еще немного, ушел из спальни жены.
— Ну и облопошили же мы
твою маменьку… —
с хохотом заключил он.
— Уж и хорош молодец,
твой родственник… не советовал бы я не только хлопотать за него, а и знаться
с ним, его повесить мало… — заметил ей Алексей Андреевич при следующем посещении.
— Ты о грехе не толкуй, старая, —
с усмешкой заметила она, — не первый он, чай, на
твоей душе и не последний, так один не в счет… У тебя снадобье-то есть?
— Ничего не действовало, —
с грустью заключил он, — а тут раз,
с месяц тому назад, подозвала меня к себе Агафониха, да и говорит: «Помочь я тебе, парень, всерьез задумала, не помогают, видно, коренья-то приворотные в сухом виде, я
твою зазнобушку попою сегодня вечером, сама к тебе на шею бросится…
— Погоди же ты, подлая убийца, отомщу я тебе за мою голубку неповинную, отольются тебе ее слезы и кровь сторицею. По
твоей же науке все сделаю, подольщусь к тебе, притворюсь ласковым да любящим и задушу тебя, чародейку подлую, задушу в грехе, не дам и покаяться… —
с угрожающим жестом проговорил он вслух.
— Не захочет принять нас — не примет… Но, повторяю, это наша обязанность… выразить соболезнование… Мы едем не к дочери, к которой, вероятно, относится
твое «но»… Она, наверное, к нам и не выйдет, а впрочем, может быть… Ведь
с мужем у нее все конечно.
— Благодарю тебя, — сказал он,
с жаром пожав руку Петра Дмитриевича, — я вижу, что ты искренне желаешь мне добра, я знаю, что
твои слова не пустые фразы. От всей души верю в их правду и искренность, но не могу следовать
твоим советам.
— Как не за кого? А за
твою несчастную покойную мать… — хриплым голосом,
с видимым усилием сказал граф.
6 декабря адъютант Лазарев возвратился из Варшавы со следующим письмом цесаревича к брату его Николаю: «
Твой адъютант, любезный Николай, по прибытии сюда, вручил мне
твое письмо, которое я прочел
с живейшею горечью и печалью.
— На что мне
твое «заемное письмо»,
с глазу на глаз даю, между нами Бог! — возражала Погорелова на предложение расписки.
— Что ты, тетя Таля… наш дом всегда был и будет
твоим домом, и разве кроме хорошего, доброго и умного, ты можешь что-нибудь сделать… —
с искренней наивностью сказала Лидия Павловна.
— Да будет воля
Твоя! — шептали ее губы и слова эти были произносимы
с редкой верою и со смирением.
— Ты не узнаешь меня, я стал брюнетом, да и много лет не видались мы
с тобой, Катиш — назову уж я тебя, как звала покойная
твоя мать…
Неточные совпадения
Как грустно мне
твое явленье, // Весна, весна! пора любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! //
С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Татьяна, милая Татьяна! //
С тобой теперь я слезы лью; // Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу жизни узнаешь, // Ты пьешь волшебный яд желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой //
Твой искуситель роковой.
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил //
Твое задумчивое пенье? // Кого
твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Она зари не замечает, // Сидит
с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо
твое как маков цвет». —
Так, полдень мой настал, и нужно // Мне в том сознаться, вижу я. // Но так и быть: простимся дружно, // О юность легкая моя! // Благодарю за наслажденья, // За грусть, за милые мученья, // За шум, за бури, за пиры, // За все, за все
твои дары; // Благодарю тебя. Тобою, // Среди тревог и в тишине, // Я насладился… и вполне; // Довольно!
С ясною душою // Пускаюсь ныне в новый путь // От жизни прошлой отдохнуть.