Неточные совпадения
Это обстоятельство привлекало его к ней
с еще большею силою, но вместе
с тем сделало его крайне сдержанным и осторожным: он
как бы
стал бояться не только словами, но даже взглядом святотатственно проникнуть в святая святых этой непорочной чистой девушки, казавшейся ему не от мира сего.
Она
стала думать,
как будет она счастлива, когда после разговора
с ним сообщит Кате, что он далеко не равнодушен к ней, что он только не знал ее чувств к нему, а потому и свои чувства скрывал, боясь оскорбить ее их малейшим проявлением, что к ней, к Талечке, он ничего не чувствует, кроме дружбы, братской привязанности, что избранница его — Катя, которую он готов хоть завтра вести к алтарю и назвать своею перед Богом и людьми.
— Я, конечно, не ошибся, — начинал он, когда собеседник выражал желание слышать окончание «казуса», — месяца три прошло
с отправки последнего письма, все шло по-прежнему, вдруг наехала ревизия,
стала всюду шарить да нюхать, да ничего не пришлось найти, машина у меня по управлению шла
как по маслу, без сучка и задоринки.
«Я принесу
с собой деревянную ложку, так
как нижнему чину не полагается есть серебряной», —
стал уверять я ошеломленного новой моей дерзостью Петра Андреевича.
— То есть,
как не говорил, кабы любил, то под венец бы
с радостью пошел, обрадовался бы, что тебя тоже любят; не без венца ли хочешь обойтись, дочь генерала Хомутова в полюбовницы взять? —
стал уже кричать расходившийся старик.
После появления Миши Алексей Андреевич
стал еще внимательнее к своей сожительнице. Он рядил ее
как любимую куклу и возил по селу и окрестным деревням в щегольском экипаже. Простой народ
с удивлением и любопытством смотрел на фаворитку, которую теперь часто
стали звать графиней.
Несмотря на это, старики Хомутовы очень хорошо понимали,
с какими намерениями всесильный граф Аракчеев зачастил в их скромное жилище и благодарили Бога за выпадающую их дочери высокую долю
стать женою первого после государя человека в России.
Незаметно пролетели летние месяцы, наступил сентябрь. Павел Кириллович Зарудин, давно заметивший странную перемену к себе в Федоре Николаевиче
с тех пор,
как ненавистный ему Аракчеев
стал посещать их дом, о чем
с торжествующим видом передал ему сам Хомутов, все-таки, по настоянию сына, поехал на Васильевский остров узнать решение судьбы молодого влюбленного гвардейца.
Когда же эта искра потухла, когда предположение о том, что любимая девушка сделается женою другого,
стало совершившимся фактом, Зарудин понял, чем в его жизни была Наталья Федоровна Хомутова, и
какая пустота образовалась вокруг него
с исчезновением хотя отдаленной, гадательной, почти призрачной возможности назвать ее своею.
Николай Павлович
с жаром
стал передавать своему другу пережитые им нравственные страдания после получения этого клочка бумаги, мысли, которые теснились в его голове, постепенное, но быстрое возникновение в его мозгу идеи немедленного самоубийства,
как естественного и единственного выхода из его безотрадного существования, без надежды, без будущего.
Он
стал понимать это именно к своему ужасу, так
как в его отношениях к ставшей так неожиданно быстро близкой ему женщине, чуть ли не
с момента ухода его из флигеля Минкиной после часов первого блаженства, произошла резкая перемена.
Незнакомец выждал, пока аптекарь занимался
с пришедшей ранее посетительницей, и когда та ушла, завел
с Воскресенским совершенно праздный разговор и
стал поносить
как грузинские порядки, так и его владельца.
В силу этого-то граф плотоядными глазами
стал поглядывать на Екатерину Петровну Бахметьеву, но достижение цели в этом случае было сопряжено
с риском светского скандала, чего граф боялся,
как огня, а там, а Грузине, жила красавица Настасья, полная здоровья и страсти и он, граф, променял ее на эту, сравнительно тщедушную женшину
с почти восковым, прозрачным цветом лица, «святыми»,
как стал насмешливо называть Алексей Андреевич, глазами, далеко не сулящими утолить жажду плотских наслаждений — таковой вскоре после свадьбы сделалась Наталья Федоровна.
Настасья Федоровна
стала как бы
с трудом приподниматься на постели.
Оправдалась она и в данном случае: болезнь Николая Павловича оказалась очень кстати, она помогла скрыть его покушение на свою жизнь от начальства, так
как за время ее от незначительного поранения виска не осталось и следа, хотя,
как мы знаем из слов Бахметьевой, это не совсем осталось тайной для петербургского общества, и рассказ об этом
с разными прикрасами довольно долго циркулировал в гвардейских полках и в великосветских гостиных, но затем о нем забыли, на сцену выступили другие злобы дня, главная из которых была предстоящая вновь война
с Наполеоном,
как бы предугаданная русским обществом и войском ранее, нежели она
стала известна правительственным сферам.
— Убьет, окаянный, убьет, злобный он такой
стал, огоньки так в глазах и бегают… Извести его надо скорей, а
как? Агафониху не подошлешь, и ее пристукнет, и сюда ко мне придет… из людей никто за меня и не заступится, знаю я их, холопов подлых, все, все до единого зубы на меня точат, самой надо, да
как? Я
с ним, кажись, минуты вдвоем не останусь…
Чувствовалось, что им далеко не закончена борьба
с этим злодеем, гиеной, грабителем, негодяем революции,
как называли в то время Наполеона в русских журнальных
статьях и драматических произведениях.
Дарья Алексеевна, узнав от Кудрина и Зарудина, что ее покойные сыновья были во время кампании особенно дружны
с их общим приятелем капитаном фон Зееманом, настойчиво
стала просить обоих привезти к ней
как можно скорее Антона Антоновича.
Войдя в залу, назначенную для представления, Хвостов застал уже там двух-трех офицеров. Вскоре, впрочем, молча, тихо,
как бы под давлением страха или благоговения,
стали входить новые лица, и в какие-нибудь полчаса вся зала наполнилась военными чинами разных родов войск, начиная
с генерала до прапорщика.
Когда эта часть работы была окончена, Сергей Дмитриевич,
как бы забыв о лежавшем рядом теле,
стал шарить в этих лоскутках, ища карманов. Он нашел их, вынул все, что в них было: объемистый бумажник, кошелек, часы
с цепочкой, кисет
с табаком, трубку и записную книжку.
— Эх, Михаил Андреевич, — покачал головой Гаврила, — пора бы вам и бросить: дело неприличное для вас, а для его сиятельства больно претительное. По правде сказать, вы, кажется, изволили его-то и расстроить вчера;
как вы изволили
с ним расстаться после обеда — все ему
стало делаться дурно.
— Поедем, Кудрин, и по дороге завернемся к доктору и пришлем его сюда, — сказал Николай Павлович, и оба друга
стали прощаться,
как с Антоном Антоновичем, так и
с только что вошедшими в кабинет Лидочкой и Натальей Федоровной, которым Антон Антонович рассказывал,
как он был поражен, узнав в лежавшем у ворот их дома бесчувственном человеке, принятом им за пьяного, Василия Васильевича Хрущева.
— Простите, что я задерживаю вас, но я должна была сказать вам это, я хотела сказать, я ношу ваше имя, и мне приятно заявить вам, что
с недавнего времени я
стала гордиться этим именем,
как русская, верноподданная моего царя. Теперь перехожу к просьбе… не к одной даже, а к двум…
Хотя государь Николай Павлович был, несомненно, расположен к нему, хотя он был любимцем императрицы Марии Федоровны, знавшей,
как привязан был к нему ее покойный сын, но все же граф Аракчеев хорошо понимал, что ему теперь придется разделить влияние на ход государственных дел
с новыми, близкими государю людьми, людьми другой школы, другого направления, которые не простят ему его прежнего могущества,
с которыми ему придется вести борьбу, и еще неизвестно, на чью сторону
станет государь.
Карп Карпович, продев в петлю борта своего сюртука салфетку, сам подавал кушанье
с достоинством, не
как официант, или лакей, а
как радушный хозяин. Разнеся блюдо и отдав его буфетчику, он
становился к окну и прислонившись к стоявшему у стены столу, заложив нога на ногу и сложив руки, разговаривал
с Ираидой Степановной о новостях, о соседях, о ближайших видах на урожай в имении, или шутил
с «благородными», но всегда в меру и
с достоинством.
—
Какая там благодарность — мне самой его,
как родного, жаль! — ответила Зоя Никитишна и
стала с этого дня почти одна дежурить у постели выздоравливающего Хвостова.
Эту сплошную тучу перерезывают порой лучи света, лучи искреннего раскаяния в прошлом, лучи светлой надежды на будущее, но мрак, страшный мрак этого прошлого борется
с этими проблесками света, и в этой борьбе, кажется, сгущается вокруг нее еще сильнее, еще тяжелей ложится на ее душу, давит ее, и со дня на день невыносимее
становится жить ей, особенно, когда гнетущие воспоминания так ясно и рельефно восстают перед нею,
как теперь…
Екатерина Петровна прерывающимся шепотом
стала передавать Наталье Федоровне грустную повесть ее злоключений
с того момента, когда для всех она сделалась самоубийцей. Она не упустила ни малейших ужасных подробностей и окончила рассказом,
как она сделалась женой полковника Хвостова.
Между тем,
как Николай Иванович
с истинным героизмом ходил по площади, от поселян к резерву и обратно, уговаривая их восстановить спокойствие и тишину, некоторые из злодеев, отойдя к стороне,
стали сговариваться к концу дня положить и Панаева.
— Ты не узнаешь меня, я
стал брюнетом, да и много лет не видались мы
с тобой, Катиш — назову уж я тебя,
как звала покойная твоя мать…
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем
с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком
стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Тут непременно вы найдете // Два сердца, факел и цветки; // Тут, верно, клятвы вы прочтете // В любви до гробовой доски; // Какой-нибудь пиит армейский // Тут подмахнул стишок злодейский. // В такой альбом, мои друзья, // Признаться, рад писать и я, // Уверен будучи душою, // Что всякий мой усердный вздор // Заслужит благосклонный взор // И что потом
с улыбкой злою // Не
станут важно разбирать, // Остро иль нет я мог соврать.
Как он, она была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, //
С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна
стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
Тентетникову показалось, что
с самого дня приезда их генерал
стал к нему как-то холоднее, почти не замечал его и обращался
как с лицом бессловесным или
с чиновником, употребляемым для переписки, самым мелким.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно,
как уже видел читатель, было заклеено бумагою;
с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее
становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.