Неточные совпадения
Ревниво охранявший честь
своего имени, гордый доблестью
своих предков и им самим сознаваемыми
своими заслугами, граф не остался равнодушным к дошедшим до него слухам и враги его торжествовали, найдя ахиллесову пяту у этого неуязвимого, железного
человека.
Петр Андреевич, со
своей стороны, при редких встречах относился, к нему более по-родственному, но в этих отношениях молодой офицер-идеалист чувствовал снисходительное потворство его бредням со стороны
человека до мозга костей практика, каким был Клейнмихель, что еще более раздражало фон Зеемана и делало разделяющую пропасть между ними все глубже и глубже.
Федор Николаевич был
человек лет около семидесяти, хотя по виду казался старше
своих лет.
Напротив, окружающее ее довольство порождало в ней желание доставить его в большей или меньшей степени всем, не только зависимым от ней по
своему положению
людям, но и посторонним, так или иначе с ней сталкивавшимся.
Она же была первая в ходатайстве перед матерью о помощи как
своим, так и чужим
людям, впавшим в ту или другую беду, в то или другое несчастье.
Талечка, на самом деле, и по наружности, и по внутреннему
своему мировоззрению была им. Радостно смотрела она на мир Божий, с любовью относилась к окружающим ее
людям, боготворила отца и мать, нежно была привязана к Лидочке, но вне этих трех последних лиц, среди знакомых молодых
людей, посещавших, хотя и не в большом количестве, их дом, не находилось еще никого, кто бы заставил не так ровно забиться ее полное общей любви ко всему человечеству сердце.
— Вот то-то и оно… Этого-то мне допытаться и хочется, а как приступиться, ума не приложу. С Талечкой говорить без толку не приходится, а, между тем, лучшей для ней партии и желать нечего —
человек он хороший, к старшим почтительный, не то что все остальные петербургские блазни, кажись бы в старых девках дочь
свою сгноила, чем их на ружейный выстрел к ней подпустила бы. К тому же и рода он хорошего, а со стариком вы приятели.
Но любить
человека, не забывая о
своих обязанностях к ближним, идти с ним рука об руку по тернистому пути, принося пользу окружающим, пожертвовать собою и даже им для общего дела — что может быть чище этой любви?
Она стала думать, как будет она счастлива, когда после разговора с ним сообщит Кате, что он далеко не равнодушен к ней, что он только не знал ее чувств к нему, а потому и
свои чувства скрывал, боясь оскорбить ее их малейшим проявлением, что к ней, к Талечке, он ничего не чувствует, кроме дружбы, братской привязанности, что избранница его — Катя, которую он готов хоть завтра вести к алтарю и назвать
своею перед Богом и
людьми.
Это был высокий, худощавый старик, с гладко выбритым выразительным лицом и начесанными на виски редкими седыми волосами. Только взгляд его узко разрезанных глаз производил неприятное впечатление
своею тусклостью и неопределенностью выражения. Если справедливо, что глаза есть зеркало души, то в глазах Павла Кирилловича ее не было видно. Вообще это был
человек, который даже для близких к нему
людей, не исключая и его единственного сына, всегда оставался загадкой.
За последнее время старик Зарудин, хотя все еще держался молодцом, сравнительно, осунулся и одряхлел: вынесенные им служебные неприятности, неожиданная отставка, наложили
свою печать на этого привыкшего к власти
человека.
— Э, батюшка, и на престоле цари — те же
люди, от сетей дьявола и они подчас ограждены не бывают, а этот Аракчей-то… одно слово «бес, лести преданный», — желчно выражал
свое мнение Зарудин.
Другою излюбленною темою разговора Павла Кирилловича была недостаточность средств к жизни, хотя с имений
своих он получал большой для того времени доход в шесть тысяч рублей, да кроме того, как утверждали хорошо знающие его
люди, имел изрядненький капиталец.
Это был
человек лет под сорок, давно уже тянувший служебную лямку, но, несмотря на
свою долголетнюю службу, на раны и на все оказываемые им отличия, не получал никаких наград и все оставался в чине капитана; сколько его начальство ни представляло к наградам, ничего не выходило; через все инстанции представления проходили благополучно, но как до Петербурга дойдут, так без всяких последствий и застрянут.
Храбрый до отваги, добрый, но справедливо строгий, он был кумиром солдат и любимец той части
своих товарищей, которые искали в
человеке не внешность, а душу.
Вы сказали мне, что искренно, честно любить может только безусловно хороший
человек, а такого
человека нельзя не любить в
свою очередь, что способность такой любви не дается в удел всем, а является лишь результатом нравственной высоты
человека.
Теперь ей тяжелее, невыносимо тяжелее: она любима, она знает это, любима
человеком, которого она любит сама, а между нею и этим
человеком стоит непреодолимая преграда, стоит другая, нелюбимая им девушка, но ее друг, которой она дала слово, страшное слово не быть ее соперницей, эта девушка — Катя, которая так доверчиво и искренно дарит ее теперь
своим поцелуем.
Дмитрий Львович славился, во-первых, тем, что у него был удивительный хор роговой музыки, состоявший из полсотни придворных егерей, игравших на позолоченных охотничьих рожках, словно один
человек, с необыкновенным искусством и превосходною гармониею, заставлявших удивляться всех иностранцев, из числа которых нашелся даже один англичанин-эксцентрик, приехавший нарочно в Петербург из
своего туманного Лондона, чтобы взглянуть на прелестную решетку Летнего сада и послушать Нарышкинский хор.
Этими последними он всецело обязан
своей слабости к женщинам. При изыскании причин его подчас жестоких и несправедливых распоряжений, его кровавой расправы с подвластными ему
людьми, надо применять правило французских криминалистов: «ищите женщину».
— Сам я, батюшка граф, привозил рожать в усадьбу Лукьяновну, сам и пустой гробик в церковь хоронить носил, а ребеночка Настасья Федоровна за
своего выдала… Глашка, горничная ее, сказывала, что подушки она подкладывала, чтобы твою графскую милость в обман ввести, вот она какая непутевая, а безвинных
людей пороть, на это ее взять, прежде пусть на себе лозы испытает…
С одной стороны она пришла к убеждению, что сватовство графа является единственным средством для нее выйти победительницей из заданной ею себе трудной задачи — отказаться навеки от любимого
человека, в угоду
своей подруги, вследствие данной ей клятвы.
Отец и мать за последнее время восхваляли при ней его на все лады, как
человека и как верного слугу государя, восторгались его государственною деятельностью, направленной исключительно ко благу России, говорили, наконец, о его богатстве, о необычайных порядках, которые он завел в
своем обширном поместьи Грузине.
— Вздор болтаешь. Графиней Талечка будет. Он
человек серьезный, не вертопрах, не мальчишка какой-нибудь, понимает чай тоже, что жениться не сапог надеть, с ноги не сбросишь. Со
своей воздахтаршей Настасьей хочет, может, исподволь разделаться.
А быть может, и хуже, — неслось далее в его разгоряченном воображении, — быть может, она, готовясь произнести клятву верности перед церковным алтарем
своему будущему нелюбимому мужу, подготовляет себе из любимого
человека… друга дома…
На шум выстрела прибежали
люди и испуганный насмерть старик Зарудин. Раненого уложили в постель, и явившийся доктор объявил, что это не рана, а царапина. Получив щедро за визит, он изъявил
свое согласие сохранить в строжайшей тайне это происшествие.
— Опять крайности, ты просто до безобразия расшатал
свои нервы и можешь дойти до полного психического расстройства, если не примешь серьезных мер. В подобных случаях единственным врачом самому себе является сам
человек.
Не желая назначить главнокомандующим союзной армии Кутузова и не желая, с другой стороны, обидеть его назначением генерала Маака, австрийское правительство поручило армию двадцатичетырехлетнему брату императора, но с тем, чтобы всем распоряжался генерал Маак; бланковые подписи императора делали его самостоятельным: он мог не стесняться действиями и поступать по
своему усмотрению, но Маак был
человек неспособный, и сами немцы говорили, что имя его (Maakah) по-еврейски значит поражение.
— Вижу, матушка, ваше сиятельство, что нет в вас ни на столько хитрости, — Минкина показала на кончик мизинца
своей правой руки. — Хорошо, значит, я сделала, что поспешила предстать перед ваши ясные очи, пока
люди обо мне вам ни весть чего наговорить не успели… Все равно, не нынче-завтра узнали бы вы, кто здесь до вас восемь лет царил да властвовал, кого и сейчас в Грузине, в Питере, да и по всей Россее называют графинею…
— Может, вы думаете, ваше сиятельство, что я полоумная… Не бойтесь, в полном рассудке, хотя за последнее время вся исстрадалась я да измучилась, но видно родилась я такая крепкоголовая… Простите меня, ваше сиятельство, окаянную, поведаю я вам тайну великую, все равно от
людей услыхали бы, бремя с души
своей сниму тяжелое… Слушайте, как на духу, ни словечка не солгу я вам…
Первая представлялась ей сплошным рядом ошибок в
людях и в поступках, само ее отречение от
своей первой искренней любви для Кати Бахметьевой, да и сама эта Катя получила в глазах Натальи Федоровны совершенно иную окраску.
Оба они, повторяем, понимали это, но любовь и молодость брали
свое, а общность несчастья, общий висевший над ними роковой приговор, исполнение которого только замедлялось, чего они не могли не чувствовать, сблизили их скорее, чем это было бы при обыкновенном положении вещей, и они с какой-то алчностью брали от жизни все то, что она могла им еще дать, следуя мудрой русской пословице обреченных на неизбежную гибель и вследствие этого бесшабашных
людей — „хоть день, да наш“.
По мере рассказа подруги, Наталья Федоровна постепенно приходила в себя. Это открытие, почти циничное глумление молодой девушки над тем светлым прошлым, которое графиня оберегала от взгляда непосвященных посторонних
людей, от прикосновения их грязных рук, как за последнее время решила она, производило на нее ощущение удара кнутом, и от этой чисто физической боли притуплялась внутренняя нравственная боль, и она нашла в себе силы деланно-равнодушным тоном заметить, когда Бахметьева кончила
свой рассказ.
Наконец, на третий день утром больной пришел в сознание, слабым, полупотухшим взором обвел комнату и находившихся в ней жену, дочь и Лидочку, движением руки подозвал их к себе и поочередно положил
свою исхудалую руку на головы близких ему
людей.
По приезде на Литейную, графиня удалилась в
свои апартаменты и там, на свободе, вся отдалась горьким воспоминаниям о двух для нее навсегда потерянных дорогих
людях.
Единственным близким ее сердцу
человеком была ее мать, она не считала
свою любимицу Лидочку — еще ребенка, но графиня откинула самую мысль поделиться
своим горем с Дарьей Алексеевной, хотя знала, что она не даст ее в обиду даже графу Аракчееву.
К тому же он был
человеком, скрывавшим от самых близких ему
людей свои мысли и предположения и не допускавшим себя до откровенной с кем-либо беседы. Это происходило, быть может, и от гордости, так как он одному себе обязан был
своим положением, но граф не высказывал ее так, как другие. Пошлого чванства в нем не было. Он понимал, что пышность ему не к лицу, а потому вел жизнь домоседа и в будничной
своей жизни не гнался за праздничными эффектами. Это был «военный схимник среди блестящих собраний двора».
— Чего глазища-то на меня
свои уставила, за правду рассердилась, непутевая… Мать при смерти лежит, а она невесть где по чужим
людям слоняется… домой вернулась, чем бы прямо к матери, она с этим охальником, прости Господи, шуры-муры разводит, бесстыжая.
— Коли правду сказывать, благодетельница, —
своим беззубым ртом в
свою очередь усмехнулась Агафониха, — настоящих нет, только
людей морочим, а бывает удается, так случается. Конечно, есть одно снадобье, если его в питье положить да дать испить девице или бабе…
— Только в здоровьи большой изъян от него делается, — продолжала она вслух, — трех дней после того
человек не выживает, потому и дать его — грех на душу большой взять надо, все равно, что убивство… Баба-то делается совсем шалая, в умопомрачении, видела я однорядь еще в
своей деревне, одна тоже девка на другой день после этого снадобья Богу душу отдала… Говорю, что все равно, что убивство, грех, большой грех.
В искренности и правдивости этого
человека, так бесповоротно, что было видно по тону его голоса, решившегося покончить
свои расчеты с жизнью, сомневаться было нельзя, да и рассказ его всецело подтверждался мельчайшими обстоятельствами происшедшего, а главное характером и способностью решиться на такое гнусное дело обвиняемых им Агафонихи и Настасьи.
Графиня Аракчеева более не возвращалась в дом
своего мужа. На нее нашло то мужество отчаяния, которое присуще всем слабым и нервным
людям, доведенным до крайности.
Прошло семь лет, полных великими историческими событиями, теми событиями, при одном воспоминании о которых горделиво бьется сердце каждого истинно русского
человека, каждого православного верноподданного. Канул в вечность 1812 год, год, по образному выражению славного партизана Дениса Давыдова, «со
своим штыком в крови по дуло, со
своим ножом в крови по локоть».
Жизнь других частных
людей, отошедшая, конечно, на второй план, в эти тяжелые для отечества годы, шла
своим обычным чередом: молодое росло, старое старилось. Екатерину Петровну Бахметьеву война лишила друга и руководителя, но, как кажется, она не особенно об этом печалилась — ее кузен Талицкий пропал без вести, как гласила официальная справка.
Вместе со знанием Наталья Федоровна старалась передать
своей ученице и
свои взгляды на жизнь, на
людей, на права и обязанности женщины, но при этом не могла не заметить, что пылкая Лидочка подчас горячо протестовала против проповедуемого молодой женщиной «самоотречения», «самопожертвования», почти «нравственного аскетизма», поражая нередко
свою воспитательницу возражениями и выводами чисто практическими, хотя они несомненно были лишь результатом склада ума ученицы, ума пытливого и наблюдательного.
Одного несомненно достигла молодая женщина
своим влиянием — сердце ее воспитанницы-друга, несмотря на то, что последней шел восемнадцатый год, билось ровно ко всем окружавшим ее и сталкивавшимся с ней молодым
людям.
Так рассуждала молодая женщина первое время, проводя светлые минуты
своей мрачной жизни в обществе любимого и любящего ее
человека.
Наряду с этим продолжением платонического романа двух уже испытанных в битве с жизнью
людей шел другой более реальный по
своим конечным целям роман между Антоном Антоновичем и Лидочкой.
Последнее, не достигнув еще полудня, целым снопом блестящих лучей вырвалось в зеркальные окна Зимнего дворца и освещало ряд великолепных комнат, выходивших на площадь, среди которой не возвышалась еще, как ныне, грандиозная колонна, так как тот, о которым напоминает она всем истинно русским
людям, наполняя их сердца благоговением, был жив и царствовал на радость
своим подданным и на удивление и поклонение освобожденной им Европы.
Вскоре после смерти и похорон Степана Васильева, на которых присутствовал сам граф, отдавая последний долг
своему товарищу детских игр и столько лет гонимому им слуге, Семидалов был сделан на место покойного дворецким петербургского дома. В Грузине же, после убийства Настасьи Минкиной, граф Алексей Андреевич разогнал всех
своих дворовых
людей и ограничился присланными по его просьбе полковником Федором Карловичем фон Фрикен четырьмя надежными денщиками, которые и составляли личную прислугу графа.
Нет сомнения, что при дворе была в то время большая антиаракчеевская партия, которая видела в нем
человека своей прямотой, бескорыстием и беззаветной преданностью престолу опасного для преследуемых ею личных целей.