Неточные совпадения
Тот молчал,
так как писал
сам не лучше своего ученика.
Арифметика была коньком Алексея: учитель не мог уже следить за учеником. Он
сам себе задавал
такие большие числа для умножения, которых дьячок и выговорить не умел. Не умел их выговорить и ученик, но это не мешало ему все же их множить и тешиться, когда проверкою деления искомые были получены верно. Это было его любимое препровождение времени.
Несколько лет, как уверяют, он стоял заколоченным,
так как не находилось покупателя на место, а
самый дом был предназначен к слому.
Талечка, на
самом деле, и по наружности, и по внутреннему своему мировоззрению была им. Радостно смотрела она на мир Божий, с любовью относилась к окружающим ее людям, боготворила отца и мать, нежно была привязана к Лидочке, но вне этих трех последних лиц, среди знакомых молодых людей, посещавших, хотя и не в большом количестве, их дом, не находилось еще никого, кто бы заставил не
так ровно забиться ее полное общей любви ко всему человечеству сердце.
«Катя любит его… худеет, страдает,
так вот что значит эта любовь… грешная, земная!.. Небесная любовь к человечеству, любовь, ведущая к самоотречению, не имеет своим следствием страдания, она, напротив, ведет к блаженству, она
сама — блаженство! А он? Он, она говорит, не любит ее… он любит меня… она уверяет, что это правда… А я?»
Она не хотела, она боялась
самой себе сознаться в этом, но это было
так.
Далее из рассказа старика Зарудина оказывалось, что в районе той губернии, где он начальствовал за последнее время, находилось имение графа Аракчеева. Земская полиция приходила часто в столкновение с сельскими властями, поставленными
самим графом и отличавшимися, по словам Павла Кирилловича, необычайным своеволием,
так как при заступничестве своего сильного барина они рассчитывали на полную безнаказанность. Некоторые из столкновений дошли до сведения графа и последний написал к Зарудину письмо.
Вследствие
такого бесцеремонного приглашения, Аракчеев, будучи и
сам артиллеристом, заинтересовался личностью капитана, вошел к нему, подсел к столику и у них завязалась оживленная беседа. На вопрос графа, зачем капитан едет в Петербург, тот, не подозревая, что видит перед собою Аракчеева, брякнул, что едет объясниться с таким-сяким Аракчеевым и спросить, за что он, растакой-то сын, преследует его, причем рассказал все свое горе.
— Не может быть, — вдруг заявил он, — резоны он мне представил, почему относительно меня
такой «казус» вышел: однофамилец и даже соименник со мной есть у нас в бригаде, тезка во всех статьях и тоже капитан, и
сам я слышал о нем, да и его сиятельство подтвердил,
такой, скажу вам, ваше превосходительство, перец, пролаз, взяточник… за него меня его сиятельство считали, а того, действительно, не токмо к наградам представить, повесить мало…
Когда подали шампанское, граф рассказал, как, по его ошибке, капитан был обходим множество раз разными чинами и наградами, и что он желает теперь поправить сделанное капитану зло, а потому предлагает тост за здоровье подполковника Костылева; далее, говоря, что тогда-то капитан был представлен к награде, пьет за полковника Костылева, затем за кавалера такого-то и такого-то ордена, причем и
самые ордена были поданы и,
таким образом, тосты продолжались до тех пор, пока он, капитан, не получил все то, что имели его сверстники.
А теперь эта девушка
так неожиданно,
так низко пала в его глазах, а с ней вместе пало и разбилось его чувство, он
сам к себе даже почувствовал презрение за это чувство.
Николай Павлович побледнел: назначенное через два часа свидание, в связи с приездом отца Натальи Федоровны и его сватовством, хотя и стороной, снова подняло в душе идеалиста Зарудина целую бурю вчерашних сомнений. Как человек крайностей, он не сомневался долее, что отец и дочь, быть может, по предварительному уговору — и непременно
так, старался уверить он
сам себя — решились расставить ему ловушку, гнусную ловушку, — пронеслось в его голове.
— Беседовали, читали… знаем мы эти чтения,
сами молодые были,
сами читывали… Не хорошо, отец — мой старый приятель, семья уважаемая… ты в
таком случае это брось, постепенно прекрати знакомство… а
так не годится…
Теперь ей тяжелее, невыносимо тяжелее: она любима, она знает это, любима человеком, которого она любит
сама, а между нею и этим человеком стоит непреодолимая преграда, стоит другая, нелюбимая им девушка, но ее друг, которой она дала слово, страшное слово не быть ее соперницей, эта девушка — Катя, которая
так доверчиво и искренно дарит ее теперь своим поцелуем.
Зарудин в подробности рассказал ему, как содержание записки,
так и впечатление, произведенное им на него, подкрепленное долгим разговором с отцом, и, наконец, беседу его с Натальей Федоровной, беседу, возвысившую ее в его глазах до недосягаемого идеала и низвергнувшую его
самого в пропасть самопрезрения.
— Все это
так, дружище, — заметил Зарудин, — но поступление в масоны я считаю
таким жизненным шагом, на который нельзя решаться опрометью. Слушая тебя я на
самом деле искренно желал бы работать вместе с тобою, а между тем, кругом меня в обществе говорят о вас — я буду откровенен — или хорошо, или очень дурно. Многие считают вас безбожниками.
«А что, если отец говорит правду, если она и не думает разделять его любовь… Что же
такое, в
самом деле, что она смутилась, почти лишилась чувств при его неожиданном признании. Может, потому-то она и ходатайствовала за другую, что совершенно равнодушна к нему, а он приписал это самоотвержению ее благородного сердца», — замелькали в его голове отрывочные мысли.
Антипатия эта доходила до
такой степени, что в гостиной Марьи Антоновны имя Аракчеева считалось контрабандой, никто никогда не осмеливался произносить его, и примером
такой сдержанности служил
сам государь, ежедневно бывавший у очаровательной «Армиды», как называли Марью Антоновну тогдашние льстецы.
По воскресеньям, против трактира гремели оркестры, то военный, то
так называемый бальный, и под звуки последнего, когда он играл, например, какой-нибудь любимый немецкий вальс на голос: «Ah, du mein lieber Augustin!», некоторые особенно ярые любители танцев пускались даже в
самый отчаянный пляс на эспланаде, усыпанной довольно крупноватым песком.
Вследствие
такого взгляда на супружество, он выбирал своих фавориток из низшего общественного круга, и
сам оставался холостым, несмотря на то, что ему было, как мы уже сказали, около сорока лет. Это обстоятельство сильно беспокоило его мать, которой он был любимым детищем и предметом ее гордости. В письмах к нему она употребляла все свое красноречие, чтобы убедить его жениться, но убеждения матери действовали мало.
Последний исполнял все ее капризы;
так, в угоду ей, например, выстроил дорогой мост через овраг, разделяющий селения Старую и Новую Медведь, для нее же построил особый флигель, с наружною резьбою и зеркальными стеклами, своим изяществом невольно обращавший на себя внимание всякого зрителя, тем более, что остальные постройки Грузинской мызы отличались
самою простою архитектурою и даже были окрашены в желтый цвет.
Незаметно пролетели летние месяцы, наступил сентябрь. Павел Кириллович Зарудин, давно заметивший странную перемену к себе в Федоре Николаевиче с тех пор, как ненавистный ему Аракчеев стал посещать их дом, о чем с торжествующим видом передал ему
сам Хомутов, все-таки, по настоянию сына, поехал на Васильевский остров узнать решение судьбы молодого влюбленного гвардейца.
Не о ниспослании именно
такого средства она горячо молилась еще
так недавно. Бог, видимо, услышал эту молитву. Он не внял лишь другой. Он не вырвал из ее сердца любви к Зарудину и разлука с ним все продолжала терзать это бедное сердце, что, впрочем, она не выказывала ни перед кем, упорно продолжая избегать даже произносить его имя, и в чем она старалась не сознаваться даже
самой себе.
Таким образом, появление в их доме графа Аракчеева казалось для фанатично-религиозной Натальи Федоровны посланной ей помощью свыше, а
сам граф — орудием божественного промысла.
«Он не прав, он ее идеализирует! — мысленно возражает он
самому себе. — Доказательство этого, роковой билет, присланный, несомненно, ею,
так как не граф же Аракчеев пришлет приглашение на свадьбу сыну своего врага, лежит перед ним на письменном столе… Значит, прав он, Зарудин, а не Кудрин».
— Но я все-таки доволен, что удержал тебя от самоубийства, если жизнь, на
самом деле, не представляет для тебя ничего в будущем, то кто же тебе мешает искать смерти, но не бесполезной, здесь, в кабинете, где пуля разбила бы тебе голову точно
так же, как разбила твоего гипсового Аполлона, а там, где твоя смерть может послужить примером для других, может одушевить солдат и решить битву, от которой зависят судьбы народов.
Австрийцы имели свои понятия о войне, считали выработанными военные правила непреложными, а на русских смотрели, как на недозрелых еще для высших военных соображений, почему, например, хвалили Кутузова, как полководца, но находили нужным руководить его действиями; с другой стороны,
сам император Александр думал, что, воюя
такое продолжительное время с Наполеоном, австрийцы лучше русских могли изучить образ войны с ним, и, считая себя в этой кампании только союзником Австрии, находил более приличным, чтобы главными деятелями в ней были австрийский генералы.
— А помажь мозоль-то Настасье Федоровне, а то она, да и мы, бабы, что смыслим…
Такой и от нее приказ был, чтобы ты
сам пожаловал…
— Да
так, у него в привычку каждую ночь переряживаться да по селу шастать, за порядком наблюдать, да о себе
самом с крестьянами беседовать, раз и ко мне припер, в
таком же, как ты рассказываешь, наряде да в очках, только я хитра, сразу его признала и шапку и парик стащила… Заказал он мне в те поры никому о том не заикаться, да тебя, касатик, я
так люблю, что у меня для тебя, что на сердце, то и на языке, да и с тобой мы все равно, что один человек…
— Это ты, Настасья, оставь!.. Коли шутки,
так со мной,
сама знаешь, плохие. Аль приглянулся, парень красивый…
— Ко мне пришли. Бабья благотворительность — это для них только пустое времяпрепровождение, с жиру они бесятся, делать им нечего, вот они и благотворят. А различать несчастья не бабье дело,
так как для бабы, кто больше да громче канючит, вот и
самый несчастный. Так-то!
Собственно, особенных сборов для этого никаких не требовалось,
так как в грузинском доме была уже давно устроена и меблирована половина графини, и
само приказание готовиться к отъезду, а не просто назначение времени его, как это делалось графом обыкновенно, доказывало, что Алексей Андреевич неохотно покидал Петербург.
Теперь же граф сожалел, что не предупредил свою экономку-фаворитку, теперь он боялся, что она, обиженная и оскорбленная,
сама уйдет от него, между тем как ее пленительный сладострастный образ все чаще и чаще стал восставать перед графом,
так как его молодая жена была далеко не
такой женщиной, которая могла бы действовать на чувственную сторону мужской природы.
Такие чувства волновали графа, уже после первого месяца охладевшего к своей жене, а с другой стороны, силою своей железной воли, он старался побороть этот соблазн и остаться верным долгу, клятве, произнесенной перед алтарем, и, наконец, решил «от греха» на
самом деле уволить Настасью.
— Растет сиротинушка, все папу вспоминает, несмышленыш еще,
так я, прости мне, Господи, ему не сказывала, что нет у него ни отца, ни имени, а привязалась я к нему, как на
самом деле к сыну… уж
так привязалась.
— Ужели ее
так взволновала вчерашняя встреча? — догадывался граф. — Уж и неженка же, — недовольным тоном ворчал он
сам про себя.
Так сказал ей
сам Алексей Андреевич.
— Да, я пригласила вас, чтобы, во-первых, с вами познакомиться, — Наталья Федоровна подчеркнула это слово, как бы давая понять, что она даже
сама позабыла о ночном визите к ней Настасьи, —
так как граф сказал мне, что по нездоровью, вы не могли представиться мне в день нашего приезда и, кроме того, заявить вам, что с моим приездом ваши обязанности не изменяются,
так как хозяйством я заниматься не буду… Надеюсь, что граф будет по-прежнему вами доволен.
Во-первых, ей далеко не улыбалось постоянное присутствие постороннего человека, разделяющего с ней томительно-однообразную жизнь в Грузине, не улыбалась перспектива вопросов, выпытываний, догадок, до которых
так падка Бахметьева; а во-вторых, эта же
самая Бахметьева, как мы уже упомянули вскользь, представлялась Наталье Федоровне теперь в ином, далеко не привлекательном освещении.
Исполнить это было нетрудно,
так как Мавра Сергеевна была очень слаба и медленно угасала. Она, впрочем, на
самом деле стала заговариваться. Сергей Дмитриевич утешал ее, что он похлопочет и деньги ей возвратит.
Наталье Федоровне все это было безразлично. Потрясенная до глубины души смертью отца, для нее почти неожиданной, хотя за несколько дней доктора очень прозрачно намекнули на бессилие науки и близость роковой развязки, она не обратила внимание на
такое поспешное удаление ее горничной из Грузина, что, впрочем, объяснилось и тем, что до 1 октября — срок, назначенный
самим графом для переезда в город, — было недалеко.
Она поняла, что он стал на колени не перед ней, не подчиняясь какому-либо земному чувству, но, видимо, под наплывом иного, высшего, благоговейного, охватившего и ее
саму в эту минуту… Но все-таки она остановилась и молчала…
Стараясь поработить Германию и Италию, он сделал братьев своих королями: Иосифа — неаполитанским, Людовика — голландским, а другим своим родственникам и даже маршалам роздал во владение мелкие графства, княжества и баронства, образованные из захваченных у соседей земель; затем из Баварии, Вертемберга, Бадена, Гессен-Дармшадта и других германских земель устроил
так называемый Рейнский союз, которому подчинил все мелкие германские земли («медиатизовал» их), чтобы
самому под именем протектора (protecteur de la confederation du Rhin) распоряжаться их вооруженными силами.
Минута объявления войны Наполеону со стороны Пруссии, казалось, была
самая благоприятная,
так как необыкновенное оживление охватило все прусское общество. Пылкий принц Людовик, симпатичная королева не уезжали из лагеря; профессора на кафедрах, поэты в стихах призывали народ к оружию и даже философ Фихте в речах своих к германскому народу просил как милости принять его в ряды прусской армии.
Призванные доктора констатировали начало сильнейшей нервной горячки. Около двух месяцев пролежал в постели Зарудин,
так как после благополучно разрешившегося кризиса восстановление сил шло очень медленно по вине
самого больного, продолжавшего находиться в угнетенном состоянии духа.
К тому же он был человеком, скрывавшим от
самых близких ему людей свои мысли и предположения и не допускавшим себя до откровенной с кем-либо беседы. Это происходило, быть может, и от гордости,
так как он одному себе обязан был своим положением, но граф не высказывал ее
так, как другие. Пошлого чванства в нем не было. Он понимал, что пышность ему не к лицу, а потому вел жизнь домоседа и в будничной своей жизни не гнался за праздничными эффектами. Это был «военный схимник среди блестящих собраний двора».
— Убьет, окаянный, убьет, злобный он
такой стал, огоньки
так в глазах и бегают… Извести его надо скорей, а как? Агафониху не подошлешь, и ее пристукнет, и сюда ко мне придет… из людей никто за меня и не заступится, знаю я их, холопов подлых, все, все до единого зубы на меня точат,
самой надо, да как? Я с ним, кажись, минуты вдвоем не останусь…
На середине Немана, то есть на
самой демаркационной линии Наполеон приказал соорудить два павильона на плотах: один большой и красивый для государей, другой — попроще, для их свиты. На одном фасаде большого павильона было огромное изображение буквы N, на противоположном
такое же А, у берегов стояли большие барки с гребцами.
— Теперь он… перестал даже бывать… Вы расстались с ним навсегда… Напишите ему… что вы заступитесь за меня, что
сами обратитесь к государю с просьбой о разводе; он тотчас же предупредит вас и поправит свою вину относительно меня… Иначе я
сама дойду до государя и государыни и брошусь к их ногам, умоляя заставить его покрыть мой позор… Я решилась на все… я не могу долее выносить
такую жизнь… я терпела семь лет… семь долгих лет…
Не мог он считаться даже и полным управляющим Грузинской вотчины,
так как
сам граф Алексей Андреевич, удалившись в начале царствования императора Николая Павловича от кормила государственного корабля России, поселился почти безвыездно в Грузине и начал лично управлять вотчинными делами, отодвинув,
таким образом, Петра Федоровича на степень главного делопроизводителя вотчинной конторы.