Неточные совпадения
По окончании курса он был сперва учителем математики в том же шляхетском корпусе, но вскоре по вызову великого князя Павла Петровича, в числе лучших офицеров, был отправлен на службу в гатчинскую артиллерию, где Алексеем Андреевичем и сделан был первый шаг к быстрому возвышению. Вот как
рассказывают об этом, и, надо сказать, не без злорадства, современники будущего
графа, либералы конца восемнадцатого века — водились они и тогда.
— Не утерпел я, сударь мой, получив от
графа письмо и послав ответ, не
рассказать о сем в собрании дворян. Нашлась среди них «переметная сума» — предводитель, сообщил о рассказе моему
графу, да еще с прикрасами. Получаю я недельки через две обратно мое письмо и записку
графа. Пишет он мне, да вот послушайте-ка, что он пишет...
Вследствие такого бесцеремонного приглашения, Аракчеев, будучи и сам артиллеристом, заинтересовался личностью капитана, вошел к нему, подсел к столику и у них завязалась оживленная беседа. На вопрос
графа, зачем капитан едет в Петербург, тот, не подозревая, что видит перед собою Аракчеева, брякнул, что едет объясниться с таким-сяким Аракчеевым и спросить, за что он, растакой-то сын, преследует его, причем
рассказал все свое горе.
Костылев снова не на шутку перепугался. Раздраженный Павел Кириллович постарался усилить это впечатление испуга храброго кавказца,
рассказывая все ходившие в среде враждебной ему партии небылицы о бесчеловечности и зверстве всемогущего
графа.
Сыну, не бывшему накануне дома, он сообщил случай с капитаном, но не
рассказал высказанных последнему своих соображений: он сына своего считал тоже аракчеевцем, так как тот не раз выражал при нем мнения, что много на
графа плетут и вздорного.
Когда подали шампанское,
граф рассказал, как, по его ошибке, капитан был обходим множество раз разными чинами и наградами, и что он желает теперь поправить сделанное капитану зло, а потому предлагает тост за здоровье подполковника Костылева; далее, говоря, что тогда-то капитан был представлен к награде, пьет за полковника Костылева, затем за кавалера такого-то и такого-то ордена, причем и самые ордена были поданы и, таким образом, тосты продолжались до тех пор, пока он, капитан, не получил все то, что имели его сверстники.
— Ну-ка,
расскажи, Антоша, — называя его ласкательным именем, обращался в веселую минуту к фон Зееману Павел Кириллович, — как ты у
графа на балу танцевал?
Ведь открыл же
графу пьяный кучер тайну происхождения Миши — ему
рассказала эту историю сама Настасья Федоровна — значит, и относительно открытия его отношений с ней существует страшный риск.
— Что с тобой, Талечка, прости, я не знала, что
графу неизвестен наш глупый прошлый роман… Я думала, что ты, как жена…
рассказала ему и вместе… посмеялась… — деланно взволнованным тоном заговорила она.
— Посмеяться никогда не ушло время,
расскажите вы… хотя, вы правы, должна бы
рассказать она, — прогнусил
граф.
—
Рассказывайте,
рассказывайте… — почти крикнул на нее
граф, — видите, она молчит, а молчание знак согласия, — кивнул он в сторону Натальи Федоровны.
Дочь в подробности, шаг за шагом,
рассказала ей всю свою жизнь в доме
графа.
— Да разве можно служить вблизи этого изверга, — начал Петр Валерианович и около часа
рассказывал матери все те нелепые басни, которые ходили про жестокого временщика, как в то время многие называли
графа Аракчеева.
— Сейчас пойду к
графу и все
расскажу ему, чтобы ты не смела тиранить детище!
— Э… коли говорить, так видно надо все говорить, — сказала она, махнув рукою. — Годов это куда уж более двадцати схоронила я моего покойничка Ивана Васильевича и осталась после него тяжелою. Прихожу я к Настасье Федоровне, я-таки частенько к ней хаживала: бывало, песни попоешь и сказочку ей
расскажешь, да и выпьешь с ней за компанию, и всегда хорошее вино пьешь, шампанское называют. Весело время проводили, особенно когда
графа дома не было. Вот таким манером, раз сижу я у ней, а она и говорит...
С мельчайшими подробностями
рассказал он ей свою жизнь в Москве, свою любовь к Марье Валерьяновне Хвостовой, брат которой служил в военных поселениях
графа Аракчеева и пропал без вести, дуэль с Зыбиным, бегство Хвостовой из родительского дома, свой приезд в Петербург и, наконец, роковое сознание участия в братоубийственном деле, охватившее его на Сенатской площади, его бегство и жизнь в полуразрушенной барке.
С омерзением вспомнил
граф ту гнустную сплетню о Зарудине и его жене, пущенную его врагами и не подтвердившуюся ничем, и с еще большим чувством гадливости припомнилась ему сцена в Грузине, когда Бахметьева своим сорочьим языком — Алексей Андреевич и мысленно назвал его «сорочьим» —
рассказала невиннейший девический роман Натальи Федоровны и, воспользовавшись появившимся у него, мнительного и раздраженного, подозрением, в ту же ночь отдалась ему.
Расскажем, кстати, о подробностях этого небывалого в русской истории печального кортежа, прошедшего почти всю Россию. Начальником кортежа был назначен государыней Елизаветой Алексеевной
граф Василий Васильевич Орлов-Денисов.
Иван Иванович не знал, с чего начать, но подумав немного, поехал, хотя уже довольно поздно, к генерал-лейтенанту Данилову и,
рассказав в чем дело, просил его превосходительство уволить его хотя на четыре дня в Петербург, на что тот и согласился, хотя выразил мнение, что все хлопоты отделаться от
графа ни к чему не поведут, тем более, что высочайший приказ уже состоялся, но все-таки приказал снабдить билетом.
— Садитесь… я
расскажу вам все по порядку…
Граф сел.
Граф рассказал ей о рассказе Семидалова, представившего свою роль совершенно в ином свете, нежели было на самом деле, судя по рассказу покойной Бахметьевой.
Неточные совпадения
— Нет, — возразил
граф, — я все
расскажу; он знает, как я обидел его друга: пусть же узнает, как Сильвио мне отомстил.
Старик шутил,
рассказывал сам направо и налево анекдоты, говорил каламбуры, особенно любил с сверстниками жить воспоминаниями минувшей молодости и своего времени. Они с восторгом припоминали, как
граф Борис или Денис проигрывал кучи золота; терзались тем, что сами тратили так мало, жили так мизерно; поучали внимательную молодежь великому искусству жить.
…Естественно, что я прямо от
графа Строганова поехал к Ольге Александровне и
рассказал ей все случившееся.
На другой день вечером был у нас жандармский генерал
граф Комаровский; он
рассказывал о каре на Исаакиевской площади, о конногвардейской атаке, о смерти
графа Милорадовича.
Ну, разумеется, тут же дорогой и анекдот к случаю
рассказал о том, что его тоже будто бы раз, еще в юности, заподозрили в покраже пятисот тысяч рублей, но что он на другой же день бросился в пламень горевшего дома и вытащил из огня подозревавшего его
графа и Нину Александровну, еще бывшую в девицах.