Неточные совпадения
На красивое лицо Антона Антоновича после
слов Клейнмихеля набежала тень смущения — он не ожидал такого оборота дела; он понял, что всезнающий граф проник в цель его посещения и хочет утомить врага, который нравственно был ему не
по силам.
Вся эта обстановка напоминала фон Зееману годы его юности, и он мысленно стал переживать эти минувшие безвозвратные годы, все испытанное им, все им перечувствованное, доведшее его до смелой решимости вызваться прибыть сегодня к графу и бросить ему в лицо жестокое, но,
по убеждению Антона Антоновича, вполне заслуженное им
слово, бросить, хотя не от себя, а
по поручению других, но эти другие были для него дороже и ближе самых ближайших родственников, а не только этой «седьмой воды на киселе», каким приходился ему ненавистный Клейнмихель.
— Наша-то? Да разве наша в этих делах что-нибудь смыслит? Ребенок ведь сущий, хотя и восемнадцатый год, пора, когда наши матери
по трое детей имели, глядит ему в рот, что он скажет, и сама сейчас
словами засыплет, а чтобы на нежные взгляды его внимание обратить или улыбочкой ответить… с нее это и не спрашивай… — с оттенком горечи заметила Дарья Алексеевна.
Насколько было правды в его
словах — неизвестно. Люди антиаракчеевской партии безусловно верили ему и даже варьировали его рассказ далеко не в пользу всесильного, а потому ненавистного им графа. Другие же говорили иное, и,
по их
словам, граф в Зарудине только преследовал нарушения принципа бескорыстного и честного служения Царю и Отечеству, а личное столкновение с Павлом Кирилловичем не играло в отставке последнего никакой существенной роли.
Николай Павлович, продолжая идти с ней рядом, не вымолвил ни
слова. На его лице скользила лишь
по временам все та же полупрезрительная улыбка.
Та и другая не замедлили явиться и
по произведенной Аракчеевым очной ставке со Степаном сознались во всем и подтвердили его
слова.
— Гм! — крякнул Павел Кириллович. — А я, признаться сказать, приехал к вашему превосходительству
по поручению сына, вы дали
слово.
Но не одно отсутствие графа давало возможность развернуться грузинской дворне во всю ширь своей русской натуры, пригубить запретную в Грузине влагу, именуемую «сивухой», встретить праздник по-праздничному в полном для простолюдинов значении этого
слова.
Сюда глаз не кажет, в Питер не зовет, писем и с Егорушкой сколько ему уж написала, ни на одно хоть бы
слово ласковое ответил: окромя распоряжений
по вотчине, ничего не пишет.
Во второй или третий приезд графа в его вотчину, позднею ночью Воскресенский был разбужен пришедшей в аптеку грузинской крестьянкой, просившей лекарства для своего внезапно заболевшего мужа, у которого,
по ее
словам, «подвело животики». Егор Егорович, внимательно расспросив бабу о симптомах болезни, стал приготовлять лекарство, когда дверь аптеки снова отворилась и в нее вошел какой-то, по-видимому, прохожий, в длинном тулупе, в глубоко надвинутой на голове шапке и темно-синих очках, скрывавших глаза.
Наталья Федоровна пристально смотрела на говорившую, не понимая положительно значения ее
слов; у ней мелькнула даже мысль, что это сумасшедшая, и от этой мысли холод пробежал
по ее спине, и она испуганно подвинулась в глубину кресла.
— Ну да, Настасью Федоровну, если ее так зовут по-батюшке… одним
словом, ключницу… — резко заметила графиня и бросила на свою служанку непривычный строгий взгляд, заставивший последнюю проглотить фразу, видимо, бывшую на ее языке и ограничиться стереотипным.
— Да, я пригласила вас, чтобы, во-первых, с вами познакомиться, — Наталья Федоровна подчеркнула это
слово, как бы давая понять, что она даже сама позабыла о ночном визите к ней Настасьи, — так как граф сказал мне, что
по нездоровью, вы не могли представиться мне в день нашего приезда и, кроме того, заявить вам, что с моим приездом ваши обязанности не изменяются, так как хозяйством я заниматься не буду… Надеюсь, что граф будет по-прежнему вами доволен.
Таково было начало знакомства молодой женщины с сыном ее мужа, как,
по крайней мере, со
слов Настасьи, полагала Наталья Федоровна.
По улыбке надменного торжества, игравшей на губах последней при встрече с ним, он видел, что не только ее ставка в игре с графом выиграна, но что она догадывается, что эта ее победа далеко ему не приятна. Несколько, будто шутя, брошенных ею
слов в разговор с ним окончательно его в этом убедили. Он понял, что это открытие не пройдет ему даром со стороны мстительной женщины и не только отзовется на его дальнейшей судьбе, но и на участи горячо любимой им девушки Глаши.
— Я бы попросил вас
по возможности избегать подобных случайностей! — добавил он после некоторой паузы, сделав весьма красноречивое ударение на последнем
слове.
По окончании этих
слов великий магистр велел учредителю порядка облечь в знаки вольных каменщиков и поучать предварительным иероглифам.
— Я не крут, ваше величество, а требую службы государю и отечеству
по своей мерке, служи, как я служил, меня отличили, из ничтожества вызвали, значит, я служил неплохо, пусть служат так и другие, делом, а не
словами и… интригами…
Он отказался заниматься делами и команду
по поселениям сдал генерал-майору Эйллеру, а дела
по совету и комитету в Петербурге — Муравьеву, о чем уведомил письмом государя Александра Павловича. Описывая ему яркими красками кровавое происшествие, он окончил письмо
словами...
Слово «граф» произвело на толпу действие электрической искры — она сперва расступилась, а затем, один
по одному, гуськом, крестьянки потянулись в село.
Петру Федоровичу не пришлось долго ждать, чтобы убедиться, что он этим путем избег действительно серьезной опасности — прошедшие перед его глазами за несколько лет грузинские драмы, включая сюда трагическую смерть управляющего Егора Егоровича, драмы, в которых ему не раз приходилось быть не только молчаливым свидетелем, но и активным участником,
по призыву Настасьи Федоровны, памятовавшей его
слова в одно из последних, их свиданий во флигеле.
— О, да ты, я вижу, молодец на
слове, каков-то на деле? Повторяю тебе, что Аракчеев дураков и лентяев не терпит! Пусть он будет, по-твоему, такой-сякой, а посмотрим ты какой?
— Виноват — извини! — и затем, сказав
по адресу Петра Валериановича несколько лестных
слов, Алексей Андреевич уехал.
Петр Валерианович уже не раз после этого слышал от графа Аракчеева
слова одобрения: «Хорошо, молодец», — и было за что. Работа под наблюдением Хвостова, действительно, кипела, и он далеко опередил своих товарищей
по той же профессии.
Он рассказал ей подробно всю историю ее сына, но от этого ей было не легче, так как ответить на щемящий ее душу вопрос: «Где этот сын, жив ли, здоров ли?» — он не мог, да,
по его
словам, и никто ответить на этот вопрос не был в состоянии, даже губернатор.
Возвратившись домой в замок Кейстута, государь немедленно послал за статс-секретарем Шишковым и приказал тотчас же написать приказ
по войскам и рескрипт фельдмаршалу князю Салтыкову, требуя непременно, чтобы в последнем были помещены
слова о том, что он не положит оружия до тех пор, пока хотя один вооруженный француз останется на русской земле.
Шумский пришел в церковь. Служба только что началась. Его поразил необыкновенный напев иноков Юрьева монастыря — они пели тихо, плавно, с особенными модуляциями. Торжественно и плавно неслись звуки
по храму и медленно замирали под высокими его сводами. Это был не гром, не вой бури, а какой-то могущественный священный голос, вещающий
слово Божие. До глубины души проникал этот голос и потрясал все нервы.
По Москве ходили
слова графа Растопчина, сказанные им о внутренней политике Александра Павловича.
Отсюда мы продолжим наше повествование подлинными
словами светского журнала. Он любопытен не только в отношении историческом, но и
по самому образцу изложения, так как в одном и том же акте одно и то же лицо называется сперва великим князем и высочеством, потом императором и величеством.
«Жизнь есть служба! — любил повторять граф. — Великий князь Николай Павлович, — добавлял он
по обыкновению, — совершенно разделяет мое мнение. Еще в молодости, после войны двенадцатого года, раз во время царскосельских маневров он сказал мне замечательные
слова, которых я не забуду пока жив. Я записал их
слово в
слово и выучил наизусть, как катехизис».
Слезы неподдельного восторга всегда катились из глаз графа Аракчеева, когда он повторял эти
слова великого князя. Со вступлением его на престол, Алексей Андреевич видел возможность для себя удалиться от дел — судьба горячо любимого им отечества была,
по его мнению, в надежных руках.
Наталья Федоровна «по-своему» торжествовала. Мы умышленно подчеркнули
слово по-своему, так как в этом торжестве не было и намека на удовлетворенное тщеславие, на эгоизм. Это торжество, как и все действия, поступки и даже мысли Натальи Федоровны были торжеством, радостью исключительно за других, а не за себя.
— Слышу-с, барышня, слышу-с… Будь по-вашему… сделаю… себя не пожалею, а сделаю… Только не дело вы затеваете… Скажет он все графу… помяните мое
слово… Тем все и кончится…
Первый был вне себя и грозил стереть Зыбина, погубившего его сестру, с лица земли. Петр Валерьянович любил Мери, как называл он сестру, но поступок ее с матерью был,
по его мнению, таков, что он,
по приезде в Москву, не решился сказать за нее даже
слова защиты, хотя часто думал о ней, но полагал, что она счастлива с любимым человеком, которого его мать пристрастно описывает мрачными красками.
— На этом человеке во всей точности сбываются
слова писания: «Имать ревность, но не
по разуму».
Поселяне потребовали от Яцковского, чтобы он подписался под показанием, составленным
по принуждению, и со
слов поселян, одним из писарей, в котором было сказано: «яко бы начальники действительно подкуплены и согласны были отравлять их».
—
По правде сказать, и об этом разговор был, кричат,
словом, чтобы и корня не было! Мы уж их уговаривали: за что нашего командира убивать? Тут и другие сказали: ведь, дескать, чуть что, и он от нас не уйдет, как гость сидит, — приди и бери!
Словом, Василий Васильевич продолжал жить и… быть по-прежнему несчастным.
При свидании перед своим отъездом в первопрестольную столицу, она угадала сердцем, что Хрущев желал бы получить сведения о том, что делается у Хвостовых, куда,
по его
словам, ему самому тяжело было ехать, а потому она не решилась при вторичном его к ней визите скрыть от него известные ей роковые новости.
Ударами молота
по голове казались ей эти нежные
слова мужа.