Неточные совпадения
На красивое лицо Антона Антоновича
после слов Клейнмихеля набежала тень смущения — он не ожидал такого оборота дела; он понял,
что всезнающий граф проник в цель его посещения и хочет утомить врага, который нравственно был ему не по силам.
— И я заприметил, — счел долгом поддержать в жене мнение и о своей прозорливости старик. — А Талечка, как и
что? —
после некоторой паузы с тревогой в голосе спросил он, не соображая,
что этим вопросом разрушал в уме жены впечатление того,
что и он что-нибудь заприметил.
Катя за столом сидела положительно как на иголках, она с нетерпением ожидала окончания чаепития, чтобы снова удалиться с Талечкой в ее комнату, но это, по-видимому, не входило совершенно в планы последней и она, к величайшему огорчению Кати, отказавшейся
после второй выпитой ею чашки, пила их несколько, и пила,
что называется, с прохладцем, не замечая, нечаянно или умышленно, бросаемых на нее подругой красноречивых взглядов.
Она стала думать, как будет она счастлива, когда
после разговора с ним сообщит Кате,
что он далеко не равнодушен к ней,
что он только не знал ее чувств к нему, а потому и свои чувства скрывал, боясь оскорбить ее их малейшим проявлением,
что к ней, к Талечке, он ничего не чувствует, кроме дружбы, братской привязанности,
что избранница его — Катя, которую он готов хоть завтра вести к алтарю и назвать своею перед Богом и людьми.
— Пойди, пойди пообедать к твоему надзирателю излюбленному, угостит он тебя обедом… угостит… поперек горла встанет и не проглотишь. Бывали примеры,
что люди
после таких обедов и кочурились…
Иван Петрович передал,
что пришел он на обед,
после насказанных ему Павлом Кирилловичем страстей, ни жив, ни мертв, застал общество в мундирах и звездах; все с недоумением смотрели на него, бывшего, по приказанию графа, в сюртуке.
Женщина она была далеко не состоятельная, жила маленькой пенсией
после покойного мужа, да доходом с небольшого имения в Тверской губернии, но злые языки уверяли,
что у Мавры Сергеевны спрятана кубышка с капитальцем, который она предназначает дать в приданое своей любимой дочке, но строго охраняет его существование, чтобы не подумать,
что сватаются не за красавицу Катиш (красавицей считала ее мать), а за кубышку.
— Повторяю, напрасно. Если я заплакала, то заплакала только о тебе. О себе мне плакать нечего, да и притворяться нечего, последнего, впрочем, я слава Богу, и не умею. Я третьего дня еще сказала тебе,
что не люблю его, и хотя раздумав
после, убедилась,
что сказала неправду, но и теперь даю тебе слово, мое честное слово,
что не сделаюсь твоей соперницей и никогда не соглашусь выйти за него замуж, хотя не далее получаса тому назад он действительно сказал мне,
что он меня любит.
Кудрин жил на Литейной, занимая небольшую, но уютную, комфортабельную меблированную холостую квартирку. Когда Николай Павлович приехал к нему, то он только
что встал
после послеобеденного сна и читал книгу: «Об истинном христианстве», в переводе известного масона времен Екатерины II И. Тургенева.
Дарья Алексеевна вошла, сообщила,
что больная
после приема лекарства заснула…
После же последнего визита графа, когда он сделал такой прозрачный намек, она окончательно поняла,
что догадки ее справедливы.
Дарья Алексеевна чутким материнским сердцем угадывала,
что происходит в сердце и в уме ее дочери и, действуя умно и тактично, не задавала преждевременно прямого вопроса о согласии Талечки на брак с графом, даже
после ясного намека последнего. Своему мужу она строго настрого наказала действовать точно так же.
— С
чего это ты, дружище? — укоризненно мягким тоном заговорил Андрей Павлович, когда,
после прекратившейся суматохи,
после того, как Павел Кириллович, лишившийся чувств при виде окровавленного сына, которого он счел мертвым, удалился к себе в кабинет, и молодые люди остались одни.
Император Франц, например, через шесть недель
после битвы признался,
что не знает плана битвы; затем на австрийцах лежала обязанность заготовления магазинов для союзной армии, но они об этом не позаботились, и наши лошади несколько суток должны были питаться одной соломой.
После этого, сорвавшегося с ее губ признания, Талечка на несколько минут умолкла, устремив на Бахметьеву умоляющий взгляд. Она как бы ждала,
что ее подруга освободит ее от данного слова, от клятвы, и тогда, тогда… можно еще все поправить.
В силу этого-то граф плотоядными глазами стал поглядывать на Екатерину Петровну Бахметьеву, но достижение цели в этом случае было сопряжено с риском светского скандала,
чего граф боялся, как огня, а там, а Грузине, жила красавица Настасья, полная здоровья и страсти и он, граф, променял ее на эту, сравнительно тщедушную женшину с почти восковым, прозрачным цветом лица, «святыми», как стал насмешливо называть Алексей Андреевич, глазами, далеко не сулящими утолить жажду плотских наслаждений — таковой вскоре
после свадьбы сделалась Наталья Федоровна.
— То есть
что, как прикажете? —
после продолжительной паузы спросила Наталья Федоровна.
Вскоре по выходе в офицеры и достижении совершеннолетия он быстро прокутил доставшееся ему
после родителей незначительное состояние и стал жить неведомо
чем, частью на счет своих товарищей, а частью в кредит, пока последний не иссяк, но не оставлял своих привычек и своей страсти к игре.
После завтрака графине подали письмо от матери, присланное с нарочным. Она побледнела, как бы предчувствуя его содержание, ее уже два дня беспокоило отсутствие в Грузине родителей, тоже, конечно, приглашенных на торжество и обещавших приехать даже с Лидочкой, о
чем отдельным письмом просила графиня.
Шел уже пятый день
после похорон Федора Николаевича Хомутова, когда графине Наталье Федоровне, только
что успевшей вернуться от матери, таинственно подала ее горничная письмо.
Он был, кроме того, искренно убежден,
что, женясь на девице Хомутовой, сделав ее первой,
после высочайших, дамой в империи, введя ее в высшие придворные сферы, окружив богатством, комфортом и роскошью, он доставил ей все,
что могло составлять идеал женской доли и удовлетворять женскому честолюбию.
«Блажит от скуки, с жиру бесится!» — решал он с присущею ему быстротою, хотя хорошо видел,
что жиру, в буквальном смысле этого слова, не было и тени в исхудавшей
после замужества Наталье Федоровне.
—
После смерти матери ты выдашь мне верящее письмо на управление всеми своими делами и домом, и имением, квартиру нашу мы разделим, и я займу заднюю половину, мы с тобой, таким образом, не будем расставаться, в глазах же света будет весьма естественно,
что ты как девушка не можешь жить одна и пригласила к себе своего ближайшего родственника.
Образ действий Дарьи Алексеевны Хомутовой и графини Аракчеевой по отношению к молодой Бахметьевой не остался без подражателей среди знакомых Екатерины Петровны. Все они постепенно отшатнулись от нее вскоре
после похорон ее матери и в особенности, когда слух о том,
что она будет жить под одной кровлей со своим «кузеном» Талицким, пользовавшимся весьма нелестной репутацией, подтвердился на деле.
В долгу, как в шелку, он вечно нуждался в деньгах, кредит же почти исчез
после того, как он принужден был снять военный мундир, имевший большое значение в глазах и поставщиков, и ростовщиков того времени. Бесконтрольное и безотчетное распоряжение хотя и незначительным состоянием его кузины было ему на руку; он,
что называется, оперился и пошел чертить, так
что домой не появлялся подчас по нескольку дней.
Но и
после этого Сергей Дмитриевич не позаботился о плане дальнейших действий, надеясь на случай, тем более,
что ему было не до того. Он только
что продал без ведома Бахметьевой ее маленькое имение, и в его кармане были деньги, а с деньгами разве думают о делах?
— Только в здоровьи большой изъян от него делается, — продолжала она вслух, — трех дней
после того человек не выживает, потому и дать его — грех на душу большой взять надо, все равно,
что убивство… Баба-то делается совсем шалая, в умопомрачении, видела я однорядь еще в своей деревне, одна тоже девка на другой день
после этого снадобья Богу душу отдала… Говорю,
что все равно,
что убивство, грех, большой грех.
Другое указание встречается в любопытном рассказе французского историка Биньона о кампаниях 1812–1815 годов. Он говорит,
что после занятия Москвы французами, Александр I впал в некоторое уныние. Заметив это, Аракчеев осмелился напомнить ему о здоровье, на
что император ответил ему...
— А я так думаю,
что не надо делать людям зла, но и не следует давать им возможность и волю делать его безнаказанно себе… —
после довольно продолжительной паузы задумчиво произнесла молодая девушка, видимо, пропустив мимо ушей патетический возглас «тети Тали» о терпении и кресте.
— Кстати, посмотри, Алексей Андреевич, на моих гвардейцев. У меня всякий раз, как я смотрю на них, сердце обливается кровью, сколько они в походах испытали трудов, лишений и опасностей. Поход кончился, мы с тобой отдыхаем, а им служба в мирное время едва ли не тягостнее,
чем в военное. Как подумаю еще и то,
что по выходе в отставку,
после 25 лет службы, солдату негде голову преклонить, у него нет семейного очага.
Поощрением к этому послужило еще и то,
что после наполеоновских войн все державы стали увеличивать свои армии до чрезвычайных для того времени размеров.
В уютной гостиной этого дома собирался тесный кружок наших старых знакомцев, живших своею особою, удаленною от света жизнью и настолько замкнуто,
что даже любопытный петербургский «свет»,
после тщетных попыток проникнуть в их мир, оставил их в покое и как бы забыл о их существовании.
Значит, исцелить сердечную рану графа можно было лишь доказав,
что Настасья была далеко не идеалом верного друга, ему одному безраздельно принадлежавшей преданной женщиной, какою идеалист Аракчеев считал ее до самой смерти и какую неутешно оплакивал
после трагической кончины.
Орлиным взглядом своим Клейнмихель тотчас открыл из дел покойницы преступную связь ее с Егором Егоровичем Воскресенским, а
после того и до него с другими лицами. Настасья Федоровна, по присущей всем женщинам слабости, сохраняла письма своих любовников и даже оказалось,
что нежные письма ее к графу составлялись Воскресенским и другими, а затем ею лишь переписывались.
Петр Валерианович уже не раз
после этого слышал от графа Аракчеева слова одобрения: «Хорошо, молодец», — и было за
что. Работа под наблюдением Хвостова, действительно, кипела, и он далеко опередил своих товарищей по той же профессии.
Читатель, вероятно, не забыл, следя за судьбой героев нашего правдивого повествования,
что Сергей Дмитриевич Талицкий — этот кузен и злой гений Екатерины Петровны Бахметьевой, так трагически исчезнувшей со сцены нашего романа, считался
после войны 1812 года, по официальной справке, пропавшим без вести.
Прошло около года, поверенный выслал деньги из имения и уведомил,
что подходящий покупатель наклевывается; о тетушке же Ираиде Александровне известил,
что она умерла вскоре
после бегства французов из Москвы, в которой она оставалась, и
что дом уцелел.
Угрозы действовали сильнее,
чем ласки: ребенка оставляли в покое, но зато кормилица всегда
после таких сцен много плакала и даже стонала.
Впрочем,
после, когда он узнал подробности смерти Минкиной, он пожалел,
что не поехал полюбоваться на графа Аракчеева, горько оплакивавшего верного и незаменимого своего друга.
Вид Грузина тем более великолепен,
что в этом месте берега Волхова низки, плоски и опушены мелким лесом; однообразие их утомительно и скучно — точно необитаемая пустыня, где не видно никакой жизни, и
после такой скучной и безжизненной местности вдруг из-за колена реки восстает целый город, окруженный возделанными полями, которые пересекаются дорогами во всех направлениях. Дороги эти очень заметны.
После бала был сервирован роскошный ужин, а по его окончании снова начались танцы, но Ольга Николаевна подозвала дочь и сказала ей,
что пора отправляться домой.
На этот раз эти сплетни были отголоском истинных происшествий. Говорили,
что в сельской церкви имения Евгения Николаевича Зыбина в Новгородской губернии — имения, доставшегося ему от его тетки, — состоялась скромная свадьба его и Марьи Валерьяновны Хвостовой и
что молодые тотчас же
после венца уехали за границу.
— Уж ты, ma chere, сделай от него тайно, а то ведь он молод, глуп, своего счастья не понимает, ведь эта молодежь все верхогляды, самолюбцы, мечтатели… Я скажу ему,
что выигран процесс, оставшийся
после отца…
«Вдруг, когда
после громкого пения в церкви сделалось тихо, и слышались только молитвы, вполголоса произносимые священником, раздался какой-то легкий стук за дверями, — отчего он произошел, не знаю, помню только то,
что я вздрогнул и
что все, находившиеся в церкви, с беспокойством оборотили глаза на двери; никто не вошел в них, это не нарушило молчания, но оно продолжалось недолго — отворяются северные двери, из которых выходит великий князь Николай Павлович, бледный; он подает знак к молчанию: все умолкло, оцепенев от недоумения; но вдруг все разом поняли,
что императора не стало, церковь глубоко охнула.
Сам же он с графом Милорадовичем и генерал-адъютантами: князем Трубецким, графом Голенищевым-Кутузовым и другими пошел в малую дворцовую церковь, но узнав,
что она,
после разных в ней переделок, еще не освящена, возвратился в большую, где еще оставалось духовенство
после молебствия, и здесь присягнул императору Константину и подписал присяжный лист. Его примеру последовали все бывшие с ним и еще разные другие, случившиеся тогда во дворце, военные и гражданские чины.
— Я этого не знал! — откровенно отвечал великий князь. — Впрочем, если императорский рескрипт и существует, то, мне кажется, никто не знает о нем. Но мы все знаем,
что наш законный государь,
после императора Александра — есть мой брат Константин, следовательно, мы исполнили наш долг, дав ему присягу. Пусть то будет,
что угодно Богу!
Он присовокупил,
что этот документ положен также в Успенский собор в Москве, и
что генерал-губернатор этого города и епархиальный архиерей имели поручение взять его оттуда тотчас
после кончины императора.
После такого категорического ответа, князь Лобанов объявил,
что он не будет вскрывать пакет, положенный в сенате, так как документы, в нем содержащиеся, тождественны с теми, которые прочтены в государственном совете.
— Этой минуты я никогда не забуду, — заметил Николай Павлович,
после некоторой паузы, — знает ли Карл Карлович,
что ты поехал ко мне?
Государь продолжал ждать Михаила Павловича, а его приезд, как оказалось
после, замедлился, несмотря на поспешность отправления и быстроту переезда, оттого,
что посланный за ним поспел в Ненналь только в два часа пополудни того же 13 числа.