Неточные совпадения
Отставной поручик Андрей Андреевич Аракчеев отдыхал в деревне если не на лаврах, то на пуховиках, в хозяйство не вмешивался, любил глядеть из окна на те мало разнообразные сцены, которые
может представлять двор бедной помещичьей усадьбы. У него
было три сына: Алексей, Петр и Андрей. Алексея, как первенца, любил он с особенною нежностью, пытался даже заняться его образованием, то
есть выучить его грамоте, но этот труд показался ему обременительным, и он возложил его на деревенского дьячка.
Арифметика
была коньком Алексея: учитель не
мог уже следить за учеником. Он сам себе задавал такие большие числа для умножения, которых дьячок и выговорить не умел. Не умел их выговорить и ученик, но это не мешало ему все же их множить и тешиться, когда проверкою деления искомые
были получены верно. Это
было его любимое препровождение времени.
Может быть, Елизавета Андреевна так быстро и согласилась, чтобы воспользоваться этим случаем и отдалить время разлуки с сыном. В Москву он должен
был ехать к родным и прекословить его отправке она не имела оснований.
Горькие дни испытал Аракчеев при первых своих столкновениях со служебным миром. Десять дней кряду ходил он с отцом в корпус, пока они добились, что 28 января просьба
была принята, но до назначения нового начальника не
могла быть положена резолюция. Наконец, вышло это желаемое назначение, но оно не много их подвинуло. Почти каждый день являлись они на лестнице Петра Ивановича Мелиссино, чтобы безмолвно ему поклониться и не дать забыть о себе.
— Ваше превосходительство, — сказал он, — примите меня в кадеты… Нам придется умереть с голоду… Мы ждать более не
можем… Вечно
буду вам благодарен и
буду за вас Богу молиться…
Происходило ли это под влиянием Елизаветы Андреевны, внушавшей сыну, как следует относиться к холопу, или же самолюбивый, мальчик сам не
мог простить Василию украденных у него последним, хотя и вынужденных со стороны матери, забот — неизвестно, но только даже когда Алексей Андреевич
был выпущен из корпуса в офицеры и Василий
был приставлен к нему в камердинеры, отношения какой-то затаенной враждебности со стороны молодого барина к ровеснику слуге нимало не изменились.
— Не
могу знать… Я к нему
было подошел, по-родственному с ним обошелся, а он мне руки не подал, вытянулся в струнку и отрапортовал: «К его сиятельству по личному, не служебному делу!»
Из этих книг молодая девушка не
могла почерпнуть ни малейшего знания жизни, не
могла она почерпнуть их и из бесед со своей воспитательницей, идеалисткой чистейшей воды, а лишь вынесла несомненную склонность к мистицизму, идею о сладости героических самопожертвований, так как любимыми героинями m-lle Дюран
были, с одной стороны, Иоанна Д'Арк, а с другой — героиня современных событий во Франции, «святая мученица» — как называла ее Леонтина Робертовна — Шарлотта Корде.
Сначала дичившаяся его, Талечка с течением времени привыкла к нему, стала разговорчивее и откровеннее, но в ее детских глазках он никогда не
мог прочесть ни малейшего смущения даже в ответ на бросаемые им порой страстные, красноречивые взгляды — ясно
было, что ему ни на мгновение не удалось нарушить сердечный покой молодой девушки, не удалось произвести ни малейшей зыби на зеркальной поверхности ее души.
Пример Франции, доведенной этим учением ее энциклопедистов до кровавой революции,
был грозным кошмаром и для русского общества, и хотя государь Александр Павлович, мягкий по натуре, не
мог, конечно, продолжать внутренней железной политики своего отца, но все-таки и в его царствовании
были приняты некоторые меры, едва ли, впрочем, лично в нем нашедшие свою инициативу, для отвлечения молодых умов, по крайней мере, среди военных, от опасных учений и идей, названных даже великою Екатериной в конце ее царствования «энциклопедическою заразою».
Начальство косилось на примерного по службе, на «размышляющего» офицера, но поделать ничего не
могло — Николай Павлович
был принят в дом и даже считался фаворитом Марьи Антоновны Нарышкиной.
— Да так, сына его на нашей дочери женить собираемся, а о том, чтобы спросить его согласия и не додумались, а
может, сынок-то и без родительского ведома к нам зачастил,
может, у Павла Кирилловича ему невеста на примете
есть.
— Это, мать,
может языкочесание, знаю я тоже молодежь, сам молод
был, — задумчиво произнес Хомутов.
Но любить человека, не забывая о своих обязанностях к ближним, идти с ним рука об руку по тернистому пути, принося пользу окружающим, пожертвовать собою и даже им для общего дела — что
может быть чище этой любви?
Что
может быть выше этой жертвы?
— Не
может быть, — вдруг заявил он, — резоны он мне представил, почему относительно меня такой «казус» вышел: однофамилец и даже соименник со мной
есть у нас в бригаде, тезка во всех статьях и тоже капитан, и сам я слышал о нем, да и его сиятельство подтвердил, такой, скажу вам, ваше превосходительство, перец, пролаз, взяточник… за него меня его сиятельство считали, а того, действительно, не токмо к наградам представить, повесить мало…
— Нет, ваше превосходительство, этого не говорите, — расхрабрился новоиспеченный полковник, — какой уж тут правильно. Всем известно, что граф Алексей Андреевич царскою милостью не в пример взыскан, а ведь того не по заслугам
быть бы не
могло, значит,
есть за что, коли батюшка государь его другом и правою рукой считает, и не от себя он милости и награды раздает, от государева имени… Не он жалует, а государь…
— Правда, правда, — ухватился за эту мысль старик Зарудин, хотя и беспокоившийся за Костылева, но все же недовольный в душе, что его предсказания не сбылись. — Ведь это он
может сделать, как
пить дать, а бедняга так рад, что ног под собою не чувствует.
«
Может быть, еще не поздно. Он,
может, разлюбит меня и полюбит ее», — наивно соображала она.
Заняв свое место по правую сторону матери, Талечка все-таки не
была совершенно покойна. Мысль, что
могут увидеть, как она передаст записку Зарудину, заставляла ее по временам мысленно совершенно отказываться от задуманного плана, но затем воспоминание об ожидающей завтра ответа подруге изменило это решение.
— Ну, вот видишь, не знай я тебя и не люби, я бы тебя за эти слова
мог поставить к барьеру, тем более, что это у нас теперь в такой моде, но так уж и
быть, живи и слушай… — засмеялся Кудрин.
Он сознавал, что не
мог извинить ей, подобно Кудрину, этого первого дебюта на сцене заурядного житейского романа; для Андрея Павловича она
была просто милая девушка невеста, будущая хорошая жена, для него же она
была божество, луч света, рассекавший окружающий его мрак.
Дом Хомутовых
был единственный, куда Мавра Сергеевна отпускала зачастую свою дочь одну, в домах же остальных знакомых и у себя — ни там, ни здесь не бывал Зарудин, — она не
могла наметить кавалера, к которому бы дочь относилась с исключительным вниманием.
Не имея возможности выслеживать государя Александра Павловича в его Капуе, то
есть на даче у Нарышкиных, граф Алексей Андреевич в то время, когда государь проводил время в обществе Марьи Антоновны, то беседуя с нею в ее будуаре, то превращаясь в послушного ученика, которому веселая хозяйка преподавала игру на фортепиано, то прогуливаясь с нею в ее раззолоченном катере по Неве, в сопровождении другого катера, везшего весь хор знаменитой роговой музыки, царский любимец нашел, однако, способ не терять Александра Павловича из виду даже и там, куда сам не
мог проникнуть.
Хорошенькое, блистающее невинностью личико, стройная, прекрасно сложенная фигура Натальи Федоровны не
могла не произвести сильного впечатления на сорокалетнего сластолюбца. Среди женщин его общества он встретил впервые такой нежный, но роскошный цветок, остальные петербургские барышни того времени
были какими-то тепличными растениями, казалось, преждевременно увядающими.
Как помещик, он особенно заботился о том, чтобы у него
было более рабочих крепостных рук, почему терпеть не
мог в своей вотчине холостых и вдовых крестьян.
Так, крестьяне уверяют, будто у Настасьи
была какая-то волшебная собачка, которая
могла сослужить ей всякую службу.
Граф и его экономка, таким образом, относительно
были счастливы, но для полноты этого счастья являлась одна помеха… этого не
могли дать ни всемогущество, ни власть… Тридцатилетнему графу Аракчееву хотелось иметь сына, наследника всего, что вдруг получил он по милости государя.
В то время ни один малейший случай не
мог скрыться от императора Павла и Аракчееву, по званию петербургского коменданта, надо
было донести об этом государю.
— Образанцев» — «Каков он?» — «Он пожилой человек,
может быть, не так знает фронтовую службу, но говорят добрый и честный» — «Ну, слава Богу, — заметил Александр Павлович, — эти назначения настоящая лотерея,
могли бы попасть опять на такого мерзавца, как Аракчеев».
— Это сказка, вымысел его врагов, иначе бы он не
мог быть другом нашего государя, если бы тот
был когда-либо о нем такого мнения! — вспыхнул в свою очередь Николай Павлович.
Почти всегда угрюмый, некрасивый лицом, казавшийся далеко старше своих лет и говоривший в нос, граф Алексей Андреевич не
мог, понятно, представлять идеала жениха и любимого мужа для восемнадцатилетней цветущей девушки, каковой
была Талечка.
— Вздор болтаешь. Графиней Талечка
будет. Он человек серьезный, не вертопрах, не мальчишка какой-нибудь, понимает чай тоже, что жениться не сапог надеть, с ноги не сбросишь. Со своей воздахтаршей Настасьей хочет,
может, исподволь разделаться.
— Да жизнь, дружище, твоя собственная, как неверно привыкли говорить люди, жизнь… Она дана тебе божественной волею и ею только
может быть отнята, это вообще, если речь идет о жизни человека, но, кроме того, каждый из нас гражданин и, наконец, воин, мундир которого ты носишь… а следовательно, наша жизнь принадлежит человечеству, народу, государству, но далеко не лично нам.
—
Может быть, и так. Но ведь из единицы и составляются массы. Если ты имеешь право рассуждать так, то почему же не имеет на это право другой, третий и так далее… Но не в этом дело. Сперва ответь мне, что такое случилось со вчерашнего дня, когда мы виделись и так задушевно беседовали с тобой, что ты решился на такое попирающее и божеские, и человеческие законы преступление, как самоубийство?
Он хотел
было разразиться против Зарудина целой филиппикой на тему о том, что женщина не вещь, что она не
может быть всецело собственностью мужчины, что слова «моя», «принадлежит» и «потеряна» недостойны развитого человека, что любовь чистая, братская, дружеская любовь
может быть совершенно честно питаема и к замужней женщине, не оскорбляя ни ее, ни ее мужа, что отношения к женщинам не должны ограничиваться лишь узкою сферою плотского обладания, что, наконец, это последнее должно играть наименьшую роль среди людей развитых, образованных.
Отношения наши с Францией при вступлении на престол императора Александра Павловича
были миролюбивы: формальный трактат о мире
был подписан в октябре 1801 года. Но мир с Францией не
мог продолжаться долго, потому что первый консул Бонапарт с каждым годом делался заносчивее с государями и опасным для спокойствия Европы.
Александр Павлович избегал войны с Пруссией, но честь России считал выше всего и не желал унизить достоинства ее в самом начале похода;
могли говорить, что русский государь дошел со своей армией до границы и должен
был отступить по воле прусского короля; поэтому он сам отправился в Берлин для личных переговоров с Фридрихом-Вильгельмом и, в случае упорства, думал даже объявить ему войну.
Не желая назначить главнокомандующим союзной армии Кутузова и не желая, с другой стороны, обидеть его назначением генерала Маака, австрийское правительство поручило армию двадцатичетырехлетнему брату императора, но с тем, чтобы всем распоряжался генерал Маак; бланковые подписи императора делали его самостоятельным: он
мог не стесняться действиями и поступать по своему усмотрению, но Маак
был человек неспособный, и сами немцы говорили, что имя его (Maakah) по-еврейски значит поражение.
Австрийские войска
были разобщены, разбросаны в разных местах, дрались вообще дурно, а Пруссия, по мнению Наполеона, не
могла скоро начать неприятельские действия против него, поэтому он поспешил к Вене, чтобы этим еще более парализовать деятельность Пруссии.
Австрийцы имели свои понятия о войне, считали выработанными военные правила непреложными, а на русских смотрели, как на недозрелых еще для высших военных соображений, почему, например, хвалили Кутузова, как полководца, но находили нужным руководить его действиями; с другой стороны, сам император Александр думал, что, воюя такое продолжительное время с Наполеоном, австрийцы лучше русских
могли изучить образ войны с ним, и, считая себя в этой кампании только союзником Австрии, находил более приличным, чтобы главными деятелями в ней
были австрийский генералы.
Молодая, страстная, огненная, с чисто восточным темпераментом женщина, каковой
была Настасья Минкина, не
могла, конечно, довольствоваться супружескими ласками износившегося и уже значительно устаревшего Аракчеева и, конечно, обманывала его как любовника при каждом представившемся случае.
При той аккуратности и строгой отчетности во всех мелочах, какие заведены
были в Грузине, нечего, конечно,
было и думать о получении вин из графского погреба: там каждая бутылочка стояла за особым номером, и ее исчезновение
могло быть замечено легко и скоро.
Егора Егоровича, напротив, этот приказ ударил, как бы обухом по лбу — милость к нему графа, обманываемого им в его собственном доме, казалась ему тяжелей его гнева, страшнее всякого наказания, которое
могло быть придумано Алексеем Андреевичем, если бы он узнал истину.
Приглянулся ты мне, в любовь я с тобой играю, балуюсь и,
может, еще долго баловаться
буду…
Я, матушка, побольше тебя в Бога верю и, кажись, взыскан за это Его святою милостью, да и Евангелие тоже не раз читывал, знаю, что вера без дел мертва
есть, только несчастье от лени и лодырничества тоже отличать
могу, а твоих несчастных пороть надо да приговаривать: работай, работай — все несчастье их как рукой снимет.
Теперь же граф сожалел, что не предупредил свою экономку-фаворитку, теперь он боялся, что она, обиженная и оскорбленная, сама уйдет от него, между тем как ее пленительный сладострастный образ все чаще и чаще стал восставать перед графом, так как его молодая жена
была далеко не такой женщиной, которая
могла бы действовать на чувственную сторону мужской природы.
— Не
будет, вот грех какой, а
может, Бог и пошлет, поправится ее сиятельство, летом на вольном воздухе. Знаю ведь я, граф милостивый, сердцем чую, что ты женился из-за ребеночка, тогда еще мысль эта в голову тебе запала, когда открылся обман мой окаянный относительно Мишеньки.
— Горько мне
было, ох, как горько, как узнала я про графскую женитьбу, не то горько, что женился он, его это дело, и дай ему Бог счастья, совета да любви, не я, холопка, его не стоющая,
могла ему
быть помехою, а то горько, что не сказал мне напрямки, что обзавестись хочет законной хозяюшкой, а сделал это как-то тайком да крадучись…
«Нет, не
может быть, так не лгут! — тут же раздается ответ.