— На Лазаревом кладбище, в церкви, нынче годовщина смерти моей матушки, я приехал помолиться на ее могиле и случайно увидел вас, распростертую, без чувств, у могилы вашего батюшки, кругом не было
ни души, я положительно растерялся и, не зная, что делать, взял и принес вас сюда, так как на дворе дождь…
Неточные совпадения
Сначала дичившаяся его, Талечка с течением времени привыкла к нему, стала разговорчивее и откровеннее, но в ее детских глазках он никогда не мог прочесть
ни малейшего смущения даже в ответ на бросаемые им порой страстные, красноречивые взгляды — ясно было, что ему
ни на мгновение не удалось нарушить сердечный покой молодой девушки, не удалось произвести
ни малейшей зыби на зеркальной поверхности ее
души.
— Может, вы думаете, ваше сиятельство, что я полоумная… Не бойтесь, в полном рассудке, хотя за последнее время вся исстрадалась я да измучилась, но видно родилась я такая крепкоголовая… Простите меня, ваше сиятельство, окаянную, поведаю я вам тайну великую, все равно от людей услыхали бы, бремя с
души своей сниму тяжелое… Слушайте, как на духу,
ни словечка не солгу я вам…
«Да, там, на свежей могиле отца-друга, в горячей молитве, может она почерпнуть силу, найти утешение… Ему, отошедшему в тот мир, где нет
ни печали,
ни воздыхания, может поверить она свою земную печаль, открыть свою
душу, он поймет ее и помолится за нее пред престолом Всевышнего».
Торопливо одевшись, она приказала подавать экипаж и уехала на Лазаревское кладбище. На кладбище было тихо и безмолвно, не было
ни одной
души человеческой, так как монахи предавались послеобеденному сну.
Она медленно начала свой рассказ. Подробно останавливалась она на своих мечтах, разбившихся мечтах… воспроизвела свое свидание с Минкиной, вероломство Бахметьевой и письмо Настасьи, полученное ею вчера… Она
ни одним словом,
ни намеком не дала понять ему о своей прошлой, не только настоящей любви к нему, но он понял это
душою в тоне ее исповеди и какое-то почти светлое, радостное чувство охватило все его существо.
— Мне теперь легко, я высказалась, я облегчила свою наболевшую
душу, поклянитесь же мне, что
ни одна живая
душа не узнает врученной вам мною тайны… — заключила она и с мольбой посмотрела на него.
Эти семь лет, преобразив тщедушную девочку в высокую, полную, пышащую здоровьем девушку, не коснулись, к счастью, tabula rasa ее
души, на которой не было еще написано
ни одного слова, не было сделано
ни одной черточки.
До этих пор она встречала в обществе только скуку и не испытывала
ни удовольствия,
ни интереса. Может быть, только недавно почувствовала она эту притягательную силу и, наверное, такая перемена вполне оправдывала заботливое внимание Ольги Николаевны, которая, спокойная, доверчивая и счастливая тем, что ее дочь от
души веселилась, не искала причины, почему вдруг проявилась в ней такая охота к танцам.
Жена перестает быть желаемой любовницей мужа и делается для него ненужной обузой, ее ласки тяготят его, и он ищет рассеяния на стороне; средства его или даже жены позволяют ему это в широких размерах. Такова печальная участь всех жен беспринципных негодяев, в
душе которых нет места
ни чистому чувству любви,
ни понятию о святости брака, а вся жизнь их в конце концов дряблого организма зиждется на похоти и только на одной похоти…
— И ты можешь думать, что я на это способна? — вопросом ответила Наталья Федоровна. — У меня нет в
душе против тебя
ни малейшего зла. Ты, на самом деле, несчастна… и мне искренне жаль тебя. Но, быть может, Бог даст, все это никогда не обнаружится. У меня же твоя тайна, как в могиле.
— Мы видим из речей ваших, — перебили его поселяне, — что вы еще ничего не знаете и имеете простую
душу; посмотрите, как нас морят; в магазине, верно, весь хлеб отравлен; нет места, где бы не было положено яду. Страшно подойти к колодцам; куда
ни пойдешь, везде думай о смерти — и от кого? От начальников, ведь нам все открыл Богоявленский.
— Мы вас
ни в чем не виним и знаем, что вы имеете простую
душу, но хотим обеспокоить вопросом: какая у вас была подписка на холеру?
На кладбище было пусто и тихо. Только яркое солнце по-прежнему весело играло на крестах монастырского храма и некоторых надгробных памятников, внося жизнь в это царство смерти и далеко не гармонируя
ни с печальным видом ряда могил,
ни с настроением одиноко сидевшей на скамье Хвостовой, в
душе которой были тоже и смерть, и могила.
Неточные совпадения
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет
ни одной
души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он. Что ж его // С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
Но я не создан для блаженства; // Ему чужда
душа моя; // Напрасны ваши совершенства: // Их вовсе недостоин я. // Поверьте (совесть в том порукой), // Супружество нам будет мукой. // Я, сколько
ни любил бы вас, // Привыкнув, разлюблю тотчас; // Начнете плакать: ваши слезы // Не тронут сердца моего, // А будут лишь бесить его. // Судите ж вы, какие розы // Нам заготовит Гименей // И, может быть, на много дней.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей
душу ни смутило, // Как сильно
ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
И что ж? Глаза его читали, // Но мысли были далеко; // Мечты, желания, печали // Теснились в
душу глубоко. // Он меж печатными строками // Читал духовными глазами // Другие строки. В них-то он // Был совершенно углублен. // То были тайные преданья // Сердечной, темной старины, //
Ни с чем не связанные сны, // Угрозы, толки, предсказанья, // Иль длинной сказки вздор живой, // Иль письма девы молодой.
Прошла любовь, явилась муза, // И прояснился темный ум. // Свободен, вновь ищу союза // Волшебных звуков, чувств и дум; // Пишу, и сердце не тоскует, // Перо, забывшись, не рисует // Близ неоконченных стихов //
Ни женских ножек,
ни голов; // Погасший пепел уж не вспыхнет, // Я всё грущу; но слез уж нет, // И скоро, скоро бури след // В
душе моей совсем утихнет: // Тогда-то я начну писать // Поэму песен в двадцать пять.