Неточные совпадения
Горькие дни испытал Аракчеев при первых своих столкновениях со служебным миром. Десять дней кряду ходил он с отцом в корпус, пока они добились, что 28 января просьба была принята, но до назначения нового начальника
не могла быть положена резолюция. Наконец, вышло это желаемое назначение, но оно
не много их подвинуло. Почти каждый день
являлись они на лестнице Петра Ивановича Мелиссино, чтобы безмолвно ему поклониться и
не дать забыть о себе.
Для этого он, казалось, был создан — спал
не раздеваясь, всегда готовый
явиться по первому зову императора.
Иван Петрович Костылев все это рассказал Павлу Кирилловичу Зарудину, с которым, чтя память покойного отца, был хотя и в редкой переписке, но по приезде в Петербург после визита к Аракчееву
не преминул
явиться к другу своего отца.
Не знали они только, что это именно случится в такой-то день, но и в этом случае Зарудин именно просил разрешения
явиться запросто.
Вы сказали мне, что искренно, честно любить может только безусловно хороший человек, а такого человека нельзя
не любить в свою очередь, что способность такой любви
не дается в удел всем, а
является лишь результатом нравственной высоты человека.
На другой день, после обеда, Николай Павлович Зарудин имел со своим отцом продолжительное объяснение; он выложил перед ним всю свою душу и
не утаил ничего, окончив просьбою самому
явиться за него сватом к старику Хомутову.
И помощь
явилась откуда она вовсе ее
не ожидала.
Никакой другой экономке уже
не суждено было
явиться на смену этой.
Тот прискакал, и как был с дороги,
не переодевшись,
явился в кабинет нового государя.
Граф и его экономка, таким образом, относительно были счастливы, но для полноты этого счастья
являлась одна помеха… этого
не могли дать ни всемогущество, ни власть… Тридцатилетнему графу Аракчееву хотелось иметь сына, наследника всего, что вдруг получил он по милости государя.
Аракчеев, ничего
не подозревая,
явился во дворец, но лишь только Павел завидел его, то послал через флигель-адъютанта Котлубицкого приказание графу ехать домой.
Та и другая
не замедлили
явиться и по произведенной Аракчеевым очной ставке со Степаном сознались во всем и подтвердили его слова.
— Опять крайности, ты просто до безобразия расшатал свои нервы и можешь дойти до полного психического расстройства, если
не примешь серьезных мер. В подобных случаях единственным врачом самому себе
является сам человек.
Пока австрийские стратеги педантично, с циркулем в руках рассчитывали, что Наполеон до Дуная должен будет идти
не менее 64 дней, Наполеон
явился через 40 дней, отрезал Маака от спешивших к нему русских войск, окружил в Ульме и заставил его с пятьюдесятью тысячами сдаться на капитуляцию.
Но гром
не гремел, а атмосфера кругом все сгущалась. Последнему способствовало одно происшествие, которое при других обстоятельствах могло бы считаться несомненным поворотом колеса фортуны в сторону Егора Егоровича, но для него
явилось, увы, прямо несчастьем. Так относительны в жизни людей понятия о счастье и несчастье.
Настасья Федоровна очень обрадовалась, так как помощник управляющего имел помещение в графском доме, куда она имела свободный вход по званию домоправительницы, а следовательно, свидания с ним более частые, нежели теперь,
являлись вполне обеспеченными и сопряженными с меньшим риском, да и она может зорче следить за своим любовником — она приметила его к ней холодность, и последняя
не только все более и более разжигала ее страсть, но и заронила в ее сердце муки ревности.
— Тот же час, как я
явился, вручил. Повертел он его в руках и положил на стол
не распечатывая.
У нее
не было времени сосредоточиться, задуматься
не только над пестрой волной новых лиц, хлынувших на нее, но даже над своим собственным мужем, которого она видела только за обедом или перед сном, и даже в первом случае очень редко с глазу на глаз, так как почти ежедневно за столом
являлся Петр Андреевич Клейнмихель и еще несколько приглашенных.
От нее
не ускользнуло его смущение — оно
явилось первым подтверждением рассказа Настасьи.
Начиная готовиться к войне, Фридрих-Вильгельм обратился за помощью к другу своему императору Александру, и когда тот, отвечая ему, «что
не только союзник пребудет верен своему союзнику, но и друг
явится в числе многочисленной и отличной армии на помощь своему другу», король объявил Наполеону войну.
Других горизонтов и
не открывалось еще тогда для деятельности русской женщины, за единичными исключениями, а потому взгляд Алексея Андреевича был совершенно в духе его современников, и
не его, конечно, можно винить в этом, если, скажем кстати, и в настоящее время вопрос о пресловутых женских нравах
является очень и очень спорным.
Графа раздражала апатичность Натальи Федоровны, он сознавал, что она чище, лучше его, что он все-таки виноват перед нею, и ему порой казалось, что она
является воплощенным упреком его совести. В особенности он
не мог выносить светлого взгляда ее чудных, страдальческих глаз.
Сознание вины перед Натальей Федоровной сменилось в сердце графа обвинением ее во всем, даже в его сближении с Минкиной и Бахметьевой, да кроме того в это же сердце змеей вползло чувство ревности, той мучительной ревности, которая
является не результатом любви, а только самолюбия.
Прошедшие года
не изменили обоих друзей ни нравственно, ни физически, только две-три морщинки на белом лбу Николая Павловича
являлись видимой печатью пережитых им душевных страданий, скрытых им даже от близких ему людей.
— Передайте ее сиятельству, что при всем моем желании, я
не могу исполнить ее просьбы, так как особа, по ходатайству которой она обратилась ко мне с письмом, несколько дней тому назад утопилась в припадке умственного расстройства… Вероятно, и к ней
являлась она в болезненном состоянии.
Возвратившись в Петербург, Шумский
не счел долгом ни к кому
явиться, кроме своих приятелей-собутыльников.
Не успел Шумский осмотреть гостиную наместника, как тот уже
явился перед ним.
В доме Хвостовых
не было лиц, носящих подобные перчатки, и эта перчатка была, несомненно, перчаткой Зыбина. В сердце и уме Василия Васильевича
явилась в этом какая-то безотчетная непоколебимая уверенность.
За этим согласием он и
явился к Ольге Николаевне. Без этого приданого похищенная им безумно любящая его девушка
не представляла для него — ничего. Чувство любви слишком высоко для низких людей.
Официальные, или, если можно так выразиться, протокольные источники произведенного следствия видят главными виновниками вспыхнувшего за несколько часов заговора представителей нашей армии, мы же полагаем, что эти «представители» только
явились олицетворением русской пословицы: «В семье
не без урода», — и никакого отношения к общему настроению русской армии того времени иметь
не могли, что красноречиво доказывается быстрым подавлением «безумного дела» тою же, всегда преданной престолу армиею.
Смешки, впрочем, оставались смешками, а во внутреннее «я» графа Аракчеева никто проникнуть
не хотел; да если бы у кого и
явилось подобное желание, то он едва ли сумел бы — Алексей Андреевич был загадкой даже для близких к нему людей, чем объясняются многие, почти легендарные рассказы о нем современников.
Так решил граф Аракчеев и начал припоминать все мелкие заботы, которыми окружала его эта женщина, угадывавшая его желания по взгляду, по мановению его руки… Даже устранение с его пути Бахметьевой, устранение, несомненно, преступное, но явившееся единственным исходом, чтобы избегнуть громкого скандала, в его глазах
явилось почти доблестным поступком Минкиной… Из любви к нему она
не останавливалась перед преступлениями!..
Она
не замедлила
явиться.
Он перепугался, да и нельзя было
не перепугаться при тогдашних строгостях, но делать нечего, надо было
явиться.
Граф Аракчеев, конечно,
не мог допустить и мысли, что этот угрюмый, строгий, нелюбимый даже окружающими человек,
является героем романа, и даже серьезного романа, так ревниво охраняемой им — Тани.
Не спав почти всю ночь, Азиатов
явился к графу в шесть часов утра и застал его с чайником в руке, так как после трагической смерти Настасьи Федоровны он редко кому доверял приготовлять чай, разве только приезжим дамам или Татьяне Борисовне, которой в то время уже
не было.
— Ничуть, — спокойно ответила Ольга Николаевна, — я говорю
не против права государства исторгнуть из своей среды вредного сочлена, и даже совершенно уничтожить его, я говорю о самоуправстве между равными членами этого общества, каковым самоуправством, несомненно,
является убийство из мести, дуэль и тому подобные, самим государством признаваемые за преступные действия.
Сперва ее ум поразила вся путаница событий. Если бы она прочла все это в какой-нибудь книжке, то признала бы за ее автором положительную неправдоподобность вымысла, а между тем, жизнь порой
является автором таких сложных драм, до которых уму человеческому и
не додуматься.
Неточные совпадения
Шум, хохот, беготня, поклоны, // Галоп, мазурка, вальс… Меж тем // Между двух теток, у колонны, //
Не замечаема никем, // Татьяна смотрит и
не видит, // Волненье света ненавидит; // Ей душно здесь… Она мечтой // Стремится к жизни полевой, // В деревню, к бедным поселянам, // В уединенный уголок, // Где льется светлый ручеек, // К своим цветам, к своим романам // И в сумрак липовых аллей, // Туда, где он
являлся ей.
И страшно ей; и торопливо // Татьяна силится бежать: // Нельзя никак; нетерпеливо // Метаясь, хочет закричать: //
Не может; дверь толкнул Евгений, // И взорам адских привидений //
Явилась дева; ярый смех // Раздался дико; очи всех, // Копыта, хоботы кривые, // Хвосты хохлатые, клыки, // Усы, кровавы языки, // Рога и пальцы костяные, // Всё указует на нее, // И все кричат: мое! мое!
Тогда —
не правда ли? — в пустыне, // Вдали от суетной молвы, // Я вам
не нравилась… Что ж ныне // Меня преследуете вы? // Зачем у вас я на примете? //
Не потому ль, что в высшем свете // Теперь
являться я должна; // Что я богата и знатна, // Что муж в сраженьях изувечен, // Что нас за то ласкает двор? //
Не потому ль, что мой позор // Теперь бы всеми был замечен // И мог бы в обществе принесть // Вам соблазнительную честь?
Так проповедовал Евгений. // Сквозь слез
не видя ничего, // Едва дыша, без возражений, // Татьяна слушала его. // Он подал руку ей. Печально // (Как говорится, машинально) // Татьяна молча оперлась, // Головкой томною склонясь; // Пошли домой вкруг огорода; //
Явились вместе, и никто //
Не вздумал им пенять на то: // Имеет сельская свобода // Свои счастливые права, // Как и надменная Москва.
В те дни, когда в садах Лицея // Я безмятежно расцветал, // Читал охотно Апулея, // А Цицерона
не читал, // В те дни в таинственных долинах, // Весной, при кликах лебединых, // Близ вод, сиявших в тишине, //
Являться муза стала мне. // Моя студенческая келья // Вдруг озарилась: муза в ней // Открыла пир младых затей, // Воспела детские веселья, // И славу нашей старины, // И сердца трепетные сны.