Неточные совпадения
Хотел
ли он под этой маской кажущегося равнодушия скрыть охватившее его и далеко
не улегшееся душевное волнение или же после этой бурной вспышки наступила
так стремительно реакция — как знать?
Пример Франции, доведенной этим учением ее энциклопедистов до кровавой революции, был грозным кошмаром и для русского общества, и хотя государь Александр Павлович, мягкий по натуре,
не мог, конечно, продолжать внутренней железной политики своего отца, но все-таки и в его царствовании были приняты некоторые меры, едва
ли, впрочем, лично в нем нашедшие свою инициативу, для отвлечения молодых умов, по крайней мере, среди военных, от опасных учений и идей, названных даже великою Екатериной в конце ее царствования «энциклопедическою заразою».
А, помню, как ваша фамилия?» — «Так-то!» — «Как, как?» — «Так-то, ваше сиятельство» — «А…» Отодвигает Аракчеев ящик стола, достает какую-то бумагу и спрашивает у полковника: «Это ваш рапорт?» — «Мой, ваше сиятельство» — «
Так вот видите
ли, я никак
не мог разобрать вашу фамилию, затем и потребовал вас, пожалуйста, прочтите ее».
— Послушай, Николай, это еще что, ведь
так мы с тобой, пожалуй, и всерьез поссоримся. «Может,
не ко мне»,
так к кому же,
не ко мне
ли, которого Наталья Федоровна первый раз в жизни видит… Это похоже на клевету и совсем
не вяжется с твоими восторженными о ней отзывами… да и
не скрою, брат, —
не красиво…
— Да ты чего это
так с лица-то изменился?..
Не по нраву, что
ли, пришлась?..
Не люба она тебе?
—
Так вы меня удостоили вашего свидания лишь для того, чтобы повторить этот разговор? — тоном ледяной любезности спросил он, прождав несколько минут,
не скажет
ли она чего-нибудь еще.
— Наш разговор, о котором вы вспомнили, касался, Наталья Федоровна, совершенно иного чувства любви, нежели то, которое, как я заключил из ваших слов, питает ко мне Екатерина Петровна, — начал он. — Я тоже готов любить ее, как друга, но она едва
ли удовлетворится
таким чувством. Иного же я питать к ней
не могу…
— Недурным человеком, полезным деятелем! — крикнул рассвирепевший Павел Кириллович. —
Не за то
ли ты его
таким считаешь, что он отца твоего из службы выгнал?
Он стал понимать это именно к своему ужасу,
так как в его отношениях к ставшей
так неожиданно быстро близкой ему женщине, чуть
ли не с момента ухода его из флигеля Минкиной после часов первого блаженства, произошла резкая перемена.
— Жить
ли мне здесь или сбежать тайком,
так как волею граф
не выпустит, сегодня еще сказал мне, что
не расстанется со мной до смерти, боюсь, и коли сбегу я, на дне морском сыщет, власти-то ему
не занимать стать.
— А давно
ли гвардейские офицеры на посылках у баб состоять стали? — вместо ответа снова прогнусил Алексей Андреевич, и
не успел фон Зееман что-либо возразить ему, быстро, по-военному, повернулся к нему спиной и,
так же быстро проследовав в залу, скрылся в своем кабинете.
— Надо беспременно разбудить Петра Федоровича, потому
такая оказия, что и
не приведи Господи, он уж как порешит, назад
ли в воду ее кинуть — грех бы, кажись, большой, или графу доложить, да за полицией пошлет; ты, Кузьма, да ты, Василий, стерегите находку, а я побегу… Рыбу-то в ведра из этого улова
не кладите, потому несуразно у покойницы из-под боку, да на еду… — отдал он наскоро распоряжение и быстрыми шагами пошел по направлению к селу. Остальные рыбаки тоже побежали за ним.
— Что же в этом особенного? Мало
ли на свете негодяев, способных и
не на
такое преступление. Дать сейчас же знать сотскому и исправнику.
Он рассказал ей подробно всю историю ее сына, но от этого ей было
не легче,
так как ответить на щемящий ее душу вопрос: «Где этот сын, жив
ли, здоров
ли?» — он
не мог, да, по его словам, и никто ответить на этот вопрос
не был в состоянии, даже губернатор.
Такой ответ уязвил Михаила Андреевича до глубины души. Долго сидел он в саду,
не давая себе отчета в волновавших его чувствах, в мешавшихся в голове его мыслях. Он даже
не знал, был
ли это страшный мучительный сон или бред наяву.
— Пробовал, брат, и это, да пользы ни на грош. Видишь
ли что: меня учили говорить, а думать
не заставляли —
так эта работа мне
не по силам теперь — скучна.
— Изволь, охотно, — отвечала она, —
не винца
ли принести, справлю сейчас, да
так, что никто и
не проведает…
— Да какого тебе отца? Родного, что
ли? Зачем он тебе
так понадобился? Сам ты
не маленький, барин уже большой.
«Как, — думал Шумский, идя от архимандрита, — меня смеют трактовать как какого-нибудь пришельца? Разве
не знают они, кто был Шумский в оное и весьма недалекое время. Можно
ли так бесцеремонно обращаться с бывшим офицером, флигель-адъютантом… Конечно, теперь я
не состою им, но все же бывал, да и теперь все же я отставной поручик, а
не кто-нибудь…»
— По мне лучше бы она родила великого князя… Но скажи, ради Бога,
не больна
ли ты, что у тебя
такой больной вид.
Великий князь спросил полковника, знает
ли он содержание пакета. Барон Фридерикс отвечал, что совсем
не знает его, но что имеет приказание передать письмо в его руки в случае, если императора еще нет в Петербурге; он присовокупил, что
такая же депеша послана в Варшаву.
— Граф приказал вам ждать! — сказал он, а затем тихо добавил: — Все
ли у вас в порядке,
так как граф прогуливался еще рано утром и заходил в некоторые мызы, где вы, может,
не были, и больным
не было дано помощи.
— Но это
так, и потому я отправил Татьяну в Духов монастырь, а теперь предстоит им опять случай видеться и возобновить прежние отношения, но этому никогда
не бывать. Я хотел их разлучить, но ваше сиятельство соединило их опять. Шутить, что
ли, надо мной, стариком, хотят?
Был первый час дня. Петра Валерьяновича
не было дома, он куда-то уехал по делам. Ольга Николаевна сводила счеты в кабинете, а Екатерина Петровна сидела в угловой гостиной за пяльцами. Она вышивала мужу туфли и, надо сознаться, что вышивала
не очень прилежно,
так как работа была начата чуть
ли не с первой недели после их брака.
— Уж
не знаю, матушка, что и подумать, барин
такой нежный, ласковый,
так по дочке и жене убивается, что ума я
не приложу,
не она
ли сама всему этому причина: известно, баба, кошечкой прикидывается, а сама зверь зверем…
«Денег?.. Нет! Он сам заявил, что теперь ему их
не надо… Меня? Едва
ли… Он
так презрительно отозвался о воспоминаниях, о поцелуях… Что же ему надо?.. Какое дело имеет он до меня?..» — продолжала она пытать себя, но вопросы эти
так и оставались вопросами.
—
Не поймем что-то, барин батюшка, ни в какой
такой Тихвин мы
не ездили и даже в уме ехать
не держали, а Зои Никитишны с самого Успеньева дня и в глаза
не видали, зашли вот к милостивице понаведаться и узнать,
не занедужилось
ли ей ненароком… И матушка игуменья ее в Успеньев день после панихиды ждала чай кушать,
так и
не дождалась, а нынче и благословила нас пойти проведать Зою Никитишну…
Неточные совпадения
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу
ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; //
Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, //
Не все
ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его
так мило искажали, // И в их устах язык чужой //
Не обратился
ли в родной?
«Куда? Уж эти мне поэты!» // — Прощай, Онегин, мне пора. // «Я
не держу тебя; но где ты // Свои проводишь вечера?» // — У Лариных. — «Вот это чудно. // Помилуй! и тебе
не трудно // Там каждый вечер убивать?» // — Нимало. — «
Не могу понять. // Отселе вижу, что
такое: // Во-первых (слушай, прав
ли я?), // Простая, русская семья, // К гостям усердие большое, // Варенье, вечный разговор // Про дождь, про лён, про скотный двор…»
«
Так ты женат!
не знал я ране! // Давно
ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О,
так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто
не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был
так же тих ее поклон.
Мой бедный Ленский! за могилой // В пределах вечности глухой // Смутился
ли, певец унылый, // Измены вестью роковой, // Или над Летой усыпленный // Поэт, бесчувствием блаженный, // Уж
не смущается ничем, // И мир ему закрыт и нем?.. //
Так! равнодушное забвенье // За гробом ожидает нас. // Врагов, друзей, любовниц глас // Вдруг молкнет. Про одно именье // Наследников сердитый хор // Заводит непристойный спор.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того
ли? // Что нужды мне в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. //
Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «
Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —